За дверью было слышно, как Богдан щёлкает пультом, переключая каналы. Телевизор бубнил ровно и глухо.
Мария не пошла к нему сразу.
Мария не отправилась к нему сразу. Ещё около двадцати минут она просидела в кабинете, неподвижно уставившись в одну точку.
Выходит, Лариса пыталась вписать её в кредит как созаёмщика — не поставив в известность. Назвала её имя, сослалась на якобы полученное согласие. Если бы сотрудник банка оказался менее внимательным — или если бы Александр не предупредил письмом — Мария могла бы узнать обо всём лишь тогда, когда банк выставил бы первые требования.
Это была уже не обида и не обычная семейная ссора. Здесь было нечто иное.
Она поднялась и направилась в гостиную.
Богдан растянулся на диване, телевизор монотонно рассказывал об автогонках. Увидев выражение её лица, он сразу убрал звук.
Мария опустилась в кресло напротив, положив телефон на колени.
— Богдан, твоя мать вчера пыталась оформить меня созаёмщиком по кредиту. Без моего ведома. Назвала моё имя в банке, уверяла, что я всё знаю и согласна.
— Ты всё правильно услышал.
— Это невозможно… — он приподнялся. — Ты, наверное, что-то неправильно поняла.
— Богдан, — её голос звучал ровно и почти безэмоционально. — У меня есть подтверждение. В банке сохранилась запись консультации. Ошибки быть не может.
Он долго молчал. Затем провёл ладонью по лицу — знакомый ей жест: так он делал, когда терялся и не понимал, как поступить.
— Она не могла так поступить, — тихо сказал он. Но уверенности в этих словах уже не было.
— Могла. И сделала это.
Лариса приехала на следующий день — одна, без Маргариты и Кристины. В половине двенадцатого позвонила в дверь. Богдан остался дома, взял выходной — они заранее договорились обсудить всё втроём.
Она вошла, бегло огляделась, поставила на тумбочку свёрток — по запаху было понятно, что внутри пирожки, — и направилась в гостиную так, словно пришла с обычным визитом.
— Лариса, — сказал Богдан, — присядь.
Она посмотрела сначала на сына, потом на Марию. По их лицам, видимо, поняла, что лучше выполнить просьбу.
— Что именно вы говорили в банке обо мне? — прямо спросила Мария.
Лариса удивлённо вскинула брови.
— Не понимаю, о чём речь.
— Вы указали меня как созаёмщика. Сказали, что я дала согласие.
И неожиданно Лариса не стала отпираться. Она словно осела в кресле, плечи поникли, и вдруг показалась просто уставшей пожилой женщиной.
— Я рассчитывала, что потом смогу тебя уговорить, — тихо произнесла она. — Думала, подпишешь всё задним числом.
Богдан резко поднялся.
— Богдан, я не из злобы, — она посмотрела на него снизу вверх. — Мне нужна машина. Я больше не могу зависеть от соседей. Звоню Елизавете с третьего этажа, прошу отвезти к врачу — она везёт, но смотрит так, будто я у неё последнее отнимаю. Мне надоело просить.
— Тогда надо было сказать об этом мне, — ответил Богдан. Голос его был тихим, но в нём звучало что‑то новое. — А не пытаться оформить кредит на мою жену за её спиной.
Лариса ничего не сказала.
Мария смотрела на свекровь и понимала, что жалость — чувство непростое. В нём нет ни тепла, ни холода, только тяжёлая смесь эмоций.
— Лариса, — наконец произнесла она. — Я понимаю, что вам нужна поддержка. Но то, что вы сделали, — это уже не просто семейный разговор.
Богдан стоял у окна. Мария видела, как он смотрит на мать — и впервые за пять лет в этом взгляде не было привычного стремления сгладить углы, всё простить и сделать вид, что ничего не произошло.
Он увидел ситуацию иначе.
— Мама, я помогу тебе с машиной. Если понадобится, оформлю кредит на себя. Но Мария в этом участвовать не будет. Согласны?
Лариса долго смотрела на него, затем перевела взгляд на Марию. В её глазах смешались обида, усталость, что‑то похожее на уважение — и затаённая злость, которая никуда не исчезла.
— Согласна, — наконец произнесла она.
Поднялась, взяла сумку. Уже у двери обернулась:
— Пирожки на тумбочке. С капустой.
Когда дверь за ней закрылась, Богдан и Мария остались стоять в коридоре. Некоторое время — в тишине. Потом он посмотрел на неё по‑настоящему — без телефона, без телевизора, без привычных отвлечений.
— Прости, — сказал он.
Коротко. Без оправданий.
Она понимала: один разговор ничего не меняет. Лариса не станет другой за один день. А Богдану ещё предстоит научиться различать, где заканчивается роль сына и начинается ответственность мужа.
Но всё же что‑то сдвинулось. Медленно, почти незаметно — словно тяжёлую мебель, которую долго передвигали вдвоём и наконец поставили на своё место.
Мария прошла на кухню и развернула свёрток.
Пирожки всё ещё были тёплыми.