— Она уверяет, что твоя лучше держит тепло, — тихо добавил Артём. — И в ней ничего не пригорает.
Наталья медленно опустилась на ближайший стул. Вдруг навалилась такая усталость, словно на плечи ей положили тяжёлую невидимую плиту. Не боль, не слабость — именно тяжесть, от которой хотелось молчать, но молчать уже было невозможно.
— Артём, ты вообще слышишь, что говоришь? — произнесла она глухо. — Ты сейчас оправдываешь то, что она взяла мою вещь без разрешения, а теперь ещё и возвращать вовремя не собирается, потому что ей так удобнее.
— Она не украла, Наташ. Просто взяла ненадолго.
— Не спросив.
— Ну если бы спросила, ты, скорее всего, дала бы.
— Возможно, дала бы. А возможно, и отказала бы. Но суть не в этом. Суть в том, что у меня даже не посчитали нужным спросить.
Артём сел напротив. Впервые за весь вечер на его лице мелькнуло не раздражение и не привычное желание сгладить углы, а настоящая растерянность. Будто он и правда не понимал, почему разговор вдруг стал таким серьёзным.
— Слушай, а чего ты от меня хочешь? — спросил он устало. — Чтобы я сейчас позвонил маме и начал на неё орать? Она уже немолодая, у неё сердце, давление.
— Я хочу, чтобы ты хотя бы однажды оказался рядом со мной, а не сразу начинал искать ей объяснения.
Фраза словно застыла между ними. На кухне стало слишком тихо. Даже гул холодильника показался Наталье громче обычного.
Артём отвёл глаза, посмотрел в тёмное окно, потом снова перевёл взгляд на жену.
— Наташ, я правда не понимаю, зачем из-за какой-то кастрюли устраивать трагедию.
— Дело не в кастрюле.
— Тогда в чём?
Она открыла рот, чтобы ответить, но слова не вышли. Они будто упёрлись в горло и застряли там комом. Как объяснить человеку то, что для неё было очевидным? Что речь не о бытовом приборе и не о царапине на пластике, которой ещё даже не было. Речь о том, что её границы снова оказались чем-то второстепенным. Что каждый раз, когда он произносит своё «ну это же мама», он не остаётся посередине, как ему кажется. Он выбирает сторону. Просто эта сторона настолько привычна ему с детства, что он уже не замечает самого выбора.
— Ладно, забудь, — наконец сказала Наталья. — Иди есть. Суп на плите.
Ужин прошёл почти без слов. Артём ел, не поднимая глаз, Наталья машинально перекладывала ложкой овощи в тарелке и думала о том, что разговор снова ни к чему не привёл. Проблема не исчезла. Её просто отодвинули, как и возвращение мультиварки.
В пятницу после работы Наталья открыла дверь квартиры и увидела на кухонном столе записку: «Ушёл на футбол с ребятами. Вернусь поздно. Ужин в холодильнике».
Ничего необычного в этом не было. По пятницам Артём часто гонял мяч во дворе с бывшими одноклассниками, и Наталья давно привыкла к этим вечерам.
Она разогрела себе еду, поставила тарелку на стол, включила телевизор. Смотреть там было нечего, да она и не пыталась. Ей нужен был не сюжет, а звук — чужие голоса, реклама, музыка заставок. Лишь бы не оставаться в полной тишине наедине со своими мыслями.
А думала она, конечно, о свекрови. О Валентине Сергеевне.
Наталья пыталась вспомнить, была ли эта женщина когда-нибудь по-настоящему мягкой с ней. Не вежливой, не хозяйственной, не правильной — именно тёплой. Такой, рядом с которой можно расслабиться, не ожидая замечания или оценки.
Память выдавала отдельные сцены, словно фотографии из старого альбома. Вот Валентина Сергеевна на их свадьбе — прямая, собранная, в тёмно-синем костюме, с торжественным лицом. Она поднимает бокал и говорит, что главное в семье — уважать старших. Вот она на новоселье, внимательно осматривает ванную и замечает, что плитку можно было выбрать «поспокойнее». Вот она появляется в субботу без звонка, с двумя тяжёлыми сумками, набитыми банками с соленьями. Их в доме почти никто не ел, но выбросить рука не поднималась, потому что «мама же старалась».
Потом Наталья вспомнила разговор, который у них с Артёмом был почти в самом начале их квартирной истории. Пять лет назад они с трудом собирали деньги на первый взнос по ипотеке. Каждая гривна была на счету. Валентина Сергеевна тогда недавно похоронила мужа и получила какие-то выплаты. Из этих денег она одолжила им около ста двадцати тысяч гривен.
В тот момент это казалось огромной помощью. Почти спасением. Никто не говорил о расписках, процентах, сроках и обязательствах. Всё было «по-семейному», на доверии, на словах.
Тогда Наталья воспринимала это как поддержку. Как жест заботы. Может быть, даже любви.
А теперь, сидя в кухне перед холодеющей тарелкой, она впервые спросила себя: а точно ли это был просто долг? Или всё-таки вложение? Не столько в жильё, сколько в право. В право считать эту квартиру немного своей. В право приходить без предупреждения, делать замечания, открывать шкафы, брать вещи и быть уверенной, что возражений быть не должно.
Артём вернулся около одиннадцати. Усталый, разгорячённый, довольный. От него пахло прохладным вечерним воздухом и мокрой осенней травой.
— Как ужин? — спросил он, поцеловав Наталью в макушку.
— Нормально, — ответила она. — Как футбол?
— Проиграли два-три, но это ерунда. Зато размялись. Слушай, у меня, между прочим, хорошая новость.
— Какая?
— Мама сказала, что к субботе точно закончит со своими заготовками. Привезёт мультиварку.
Наталья почувствовала облегчение, но оно оказалось каким-то мутным, смешанным с усталостью. Словно она не радовалась, а просто выдохнула после слишком долгого напряжения.
— Хорошо, — сказала она без выражения.
Суббота выдалась ясной и почти тёплой. Из тех последних сентябрьских дней, когда куртку ещё можно оставить дома, но воздух уже пахнет сыростью, опавшими листьями и близкими холодами.
С утра Наталья занялась уборкой. Перемыла полы, разобрала сушилку с бельём, протёрла пыль на полках. Потом взяла сумки и поехала за продуктами. Артём остался дома и пообещал позвонить, если мать приедет раньше, чем Наталья вернётся.
Около двух часов дня она поднялась в квартиру с полными пакетами. Едва открыв дверь, услышала голоса. Один — Артёма. Второй — более звонкий, резковатый, уверенный — принадлежал Валентине Сергеевне.
Наталья поставила пакеты в прихожей и прошла на кухню.
Свекровь стояла возле стола. Невысокая, плотная, в пёстрой кофте, с аккуратно уложенными седыми волосами, которые всегда лежали одинаково, будто прическу фиксировали не лаком, а характером. На столе стояла мультиварка. Но не только она.
Рядом ровным рядом выстроились шесть банок кабачковой икры. Закрытые, чистые, с самодельными наклейками и аккуратными надписями.
— Наталья, здравствуй, — сказала Валентина Сергеевна, даже не сразу подняв на неё глаза: она разбирала свою сумку. — Вот, привезла твою кастрюльку. И икры немного поставила. Попробуете с Артёмом. В этом году особенно хорошо вышла.
Наталья посмотрела на мультиварку. На боковой стороне корпуса виднелась тонкая царапина. Небольшая, но заметная. Раньше её точно не было.
— Спасибо, — ответила она сухо. — А с крышкой что? Тут царапина появилась.
Валентина Сергеевна легко махнула рукой, словно речь шла о пылинке.
— Да пустяки. Чуть задела о край мойки. Ничего страшного, работает как надо, я проверяла.
Внутри у Натальи снова поднялась та самая волна — горячая, обидная, несправедливая. Она заставила себя вдохнуть медленно и не повышать голос.
— Валентина Сергеевна, — начала она как можно спокойнее, — я хотела бы попросить вас: если в следующий раз вам понадобится что-то взять у нас, предупреждайте заранее.
Свекровь подняла на неё взгляд. В нём мелькнуло удивление, но ни капли смущения.
— Наталья, деточка, я же вам не посторонняя. Я эту квартиру знаю до последнего угла. Когда вы въехали, я здесь ремонт помогала делать.
— Я помню. И благодарна вам за помощь. Но эта мультиварка — моя вещь. Личная. И мне важно, чтобы её не брали без моего разрешения.
Валентина Сергеевна выпрямилась. В её осанке сразу появилось что-то жёсткое, оборонительное.
— Ты сейчас серьёзно? Из-за кастрюли решила мне замечание сделать?
— Это не замечание. Это просьба.
— Знаешь, — голос свекрови стал суше и острее, — когда я вам с Артёмом на первый взнос сто двадцать тысяч гривен дала, я как-то не думала, что потом должна буду отчитываться за каждую кастрюлю в этой квартире.
Наталье показалось, что пол под ногами на секунду качнулся. Вот оно. То самое, о чём она думала последние дни. Только теперь это было произнесено вслух. Прямо. Без прикрас.
— Валентина Сергеевна, мы вам эти деньги вернули.
— Вернули, — усмехнулась свекровь. — Частями. Три года отдавали. Без всяких процентов. А я вам дала сразу, когда вам было нужно.
— Мы это ценим. Правда. Но помощь тогда не даёт вам права распоряжаться всем, что находится у нас дома.
Артём всё это время стоял чуть в стороне. Он переводил взгляд с матери на жену, и по его лицу было видно: он мучительно пытается придумать, как остановить разговор, чтобы никому окончательно не стало хуже.
— Так, может, хватит уже? — наконец сказал он. — Мультиварка вернулась, всё нормально закончилось.
— Не нормально, Артём, — Наталья посмотрела на него. — Она вернулась позже, чем обещали, и уже с царапиной.
— Наташ, ну ты слишком остро реагируешь.
Валентина Сергеевна тем временем принялась собирать сумку. Каждый её жест был подчёркнуто обиженным, сдержанным, демонстративно спокойным.
— Всё ясно, — сказала она ровным голосом. — Я поняла, что мне здесь не рады. Хотела по-хорошему: привезла вашу кастрюлю, ещё икры дала. А получила одни претензии.
— Мама, никто тебе претензий не предъявляет, — вмешался Артём.
— Предъявляет, — отрезала Валентина Сергеевна и взяла сумку. — Ладно. Пойду я. Артём, вечером позвони.
Она вышла из кухни в прихожую. Наталья услышала, как свекровь надевает туфли, как шуршит пакет, как поворачивается замок. Через минуту входная дверь хлопнула.
В квартире воцарилась тишина.
Наталья стояла у стола и смотрела на мультиварку с царапиной. Рядом всё так же ровно стояли шесть банок кабачковой икры, которую они с Артёмом никогда особенно не любили.
— Ну зачем ты так? — устало сказал Артём. — Она же обиделась.
Наталья медленно повернулась к нему.
— А я, Артём? Мои чувства вообще учитываются?
— Я не говорю, что не учитываются. Просто можно было сказать то же самое мягче.
— Я и говорила мягко. Я не кричала. Не insultировала. Не грубила. Я всего лишь попросила, чтобы в следующий раз меня спрашивали.
— Ну она услышала. Что ещё тебе надо?
— Я хочу, чтобы ты хотя бы раз сказал ей то же, что постоянно говоришь мне. Что она была неправа.
Артём замолчал. Его взгляд снова ушёл в сторону.
— Наташ, я не могу так разговаривать с матерью. Это моя мама.
— А я твоя жена, Артём.
Он ничего не ответил. Только тяжело выдохнул, развернулся и вышел из кухни. Через несколько секунд из комнаты донёсся звук телевизора — громкий, резкий, почти вызывающий. Обычно Артём так не делал.
Наталья осталась одна. На кухне, среди банок с икрой и мультиварки, которая теперь казалась ей не бытовой техникой, а доказательством чего-то гораздо более неприятного.
Она села за стол и наконец позволила себе заплакать. Тихо, без рыданий, без всхлипов. Просто слёзы катились по щекам, а она стирала их тыльной стороной ладони.
Плакала Наталья не из-за мультиварки. И даже не из-за царапины, хотя та раздражала и цепляла взгляд. Она плакала от одиночества, которое внезапно ощутила особенно остро. От того, что в момент, когда пришлось отстаивать простые и, казалось бы, очевидные вещи, она стояла перед свекровью одна. Без поддержки мужа. Без его плеча рядом. Без хотя бы одного слова: «Мама, Наталья права».
Вечером они с Артёмом почти не разговаривали. Легли рано. Каждый на своей половине кровати, отвернувшись в разные стороны.
Воскресенье прошло в натянутом молчании. Они оба делали вид, что ничего особенного не происходит, и занимались обычными делами. Артём возился в гараже. Наталья гладила бельё, разбирала шкаф и готовила еду на неделю.
За обедом Артём попытался помириться, но вышло неловко.
— Слушай, давай уже забудем эту историю, — сказал он, накладывая себе картошку. — Поссорились и хватит. У всех бывает.
Наталья внимательно посмотрела на него.
— Артём, я не хочу забывать. Я хочу, чтобы это больше не повторялось.
— Я поговорю с мамой. Объясню, чтобы она ничего не брала без спроса.
— Ты уже говорил с ней в понедельник. Что изменилось?
Артём опустил глаза в тарелку и не нашёлся, что ответить.
В воскресенье вечером позвонила его сестра, Виктория. Наталья как раз мыла посуду, когда телефон Артёма зазвонил. Она услышала, как он вышел с трубкой в коридор и сразу понизил голос.
Разговор длился около пятнадцати минут. Когда Артём вернулся на кухню, лицо у него было напряжённым.
— Что-то случилось? — спросила Наталья, вытирая руки полотенцем.
— Виктория звонила, — сказал он. — Говорит, маме после субботы плохо. Давление поднялось.
Наталья почувствовала укол тревоги. Но вместе с тревогой пришло и раздражение — из-за того, каким тоном это было сказано. Будто виновник уже назначен, осталось только озвучить приговор.
— Что значит поднялось?
— Виктория сказала, что мама после нашего разговора весь вечер переживала, ночью почти не спала. А утром давление было сто восемьдесят на сто. Скорую вызывали.
— Сейчас она как?
— В порядке. Врач сказал, что ничего критического, гипертонический криз, назначил лекарства. Но Виктория говорит, что всё это из-за стресса после субботы.