Музыка становилась всё громче, гости уже не стеснялись — кто-то кружился в танце, кто-то смеялся у барной стойки. Тетяна Петровна с каждым бокалом словно молодела: щёки разрумянились, глаза блестели, движения стали размашистыми и самоуверенными. Она принимала комплименты, заливисто смеялась и позволяла приглашать себя на танец.
А я тем временем сидела за столом и мысленно складывала цифры. Мраморные стейки — по две тысячи за порцию. Устрицы — восемьсот за штуку. Креман — шесть тысяч за бутылку. Декоратор — двадцать семь тысяч. Живая музыка — пятьдесят. Фотограф — ещё тридцать… Сумма росла с пугающей скоростью, словно табло в банке.
Около десяти именинница потребовала микрофон. Ведущий с учтивой улыбкой передал его ей. Тетяна Петровна, слегка покачиваясь — шампанское явно давало о себе знать, — вышла в центр зала.
— Дорогие мои! — протянула она, окинув гостей победным взглядом. — Хочу поднять тост за самого важного мужчину в моей жизни. За моего сына, Тараса!
Тарас неловко улыбнулся, гости одобрительно закивали.
— Я растила его одна, — голос её задрожал, стал напускно растроганным. — Совсем одна, после смерти мужа. И посмотрите, каким он вырос! Настоящий мужчина: заботливый, щедрый, добрый. Спасибо тебе, сынок!
Бокалы зазвенели, раздались аплодисменты.
— Хотя, — она вдруг хихикнула, — признаться, я мечтала о невестке посимпатичнее да порасторопнее в хозяйстве. Но что уж теперь…
Она пренебрежительно махнула рукой.
— Та, что досталась, тоже сгодится!
Воздух будто сгустился. Смех прозвучал редкий и натянутый. Кто-то поспешно уткнулся в тарелку. Лицо Тараса побелело.
А во мне что-то оборвалось. Без крика, без шума — как струна, которую перетянули слишком сильно.
Я поднялась. Спокойно, не торопясь. Разговоры стихли, взгляды обратились ко мне.
— Можно и мне сказать пару слов? — удивительно ровно прозвучал мой голос.
Тетяна Петровна моргнула, явно не ожидая такого поворота, но всё же протянула микрофон — настороженно, с опаской.
Я повернулась к гостям.
— Предлагаю выпить за нашу уважаемую юбиляршу, Тетяну Петровну.
Она уже расплывалась в довольной улыбке.
— Которая, увы, меня тоже совершенно не устраивает, — продолжила я. — Ни как свекровь, ни как человек. И потому…
Я выдержала паузу и посмотрела ей прямо в глаза.
— С сегодняшнего дня я больше не буду оплачивать её расходы. Ни коммунальные счета. Ни продукты. Ни обновки, ни лекарства, ни такси, ни салоны красоты. И этот праздник — тоже нет.
Тишина стала плотной, как стена. Где-то в углу монотонно капала вода из кондиционера — этот звук резал слух.
— Оксана, ты что творишь?.. — выдохнул Тарас, но я жестом остановила его.
— Я закончила. Общая сумма сегодняшнего вечера — около трёхсот тысяч. Бронь и половину счёта я уже внесла. Считайте это моим подарком. Остальное оплатите сами. Либо распределите между гостями.
Я аккуратно положила микрофон на стол, взяла сумку и направилась к выходу.
— Оксана, подожди! — Тарас вскочил со стула, но я не обернулась.
Позади раздался гул — возмущённые возгласы, нервный смех, чьи-то попытки всех успокоить. Тетяна Петровна кричала что-то о неблагодарности и бесстыдстве.
Свежий ночной воздух ударил в лицо, и стало легче дышать.
Минут через пять телефон начал разрываться от звонков: Тарас, свекровь, снова Тарас, потом какая‑то Лариса — её сестра. Я отключила звук и вызвала такси.
Дома было тихо: детей мы оставили у моей мамы. Я сняла платье, смыла макияж, поставила завариваться ромашковый чай. Села у окна и смотрела на огни ночного города, стараясь успокоить дрожь в руках.
Тарас вернулся ближе к полуночи. Дверь он открыл осторожно, почти бесшумно. Прошёл на кухню, где я всё ещё сидела с давно остывшей чашкой.
— Ты вообще понимаешь, что устроила? — его голос дрожал от злости и растерянности. — Это был кошмар. Мама в истерике! Гости в шоке! Ей пришлось просить людей добавить денег на счёт! Ты представляешь, как ей было унизительно?
— Представляю, — спокойно ответила я, глядя ему в глаза. — А ты можешь представить, каково было мне все эти годы? Когда я содержала твою мать, а она за моей спиной рассказывала…