— Очень простую вещь, — спокойно ответила я, забирая у неё бумаги. — Сейчас вы находитесь в моей квартире. Вы, Нина, здесь всего лишь гость. Причём нежеланный. А ты, Богдан, — временно проживающий. И этот срок подошёл к концу.
— Ты нас выгоняешь? — растерянно переспросила она.
— Вас — немедленно. Его — в течение часа.
— Нет. Скорее наоборот — впервые за пять лет начала трезво соображать.
Богдан резко приблизился ко мне. В его взгляде уже не было растерянности — только раздражение.
— Оксана, не перегибай. Ты на эмоциях. Мы всё обсудим спокойно. Остынем. Нина уйдёт. Я останусь. Ты придёшь в себя.
— Нет, — твёрдо повторила я. — Ты тоже уходишь.
— И куда мне идти вечером?
— К Нине. Она ведь уверена, что ты главный добытчик и опора семьи. Вот и проверите это на практике.
— Ты не имеешь права! — взвизгнула Нина. — Он муж! Законный! У него тут вещи!
— Наличие вещей не даёт права собственности, — ровно ответила я. — Могу даже назвать соответствующую статью. Желаете?
— Да ты просто дрянь, — выдохнула она. — Хитрая, расчётливая! Всё это время молчала, выжидала, проверяла! Нормальная женщина так себя не ведёт!
— Нормальной женщине не приходится жить в режиме постоянной проверки на прочность в собственном доме, — сказала я. — Просто я слишком долго была ненормально терпеливой.
Богдан провёл ладонями по лицу и вдруг раздражённо бросил:
— Хватит устраивать спектакль. Хорошо, квартира твоя. И что дальше? Я твой муж. Пять лет вместе — это семья. Быт общий, имущество общее…
— Быт — да, — кивнула я. — Особенно когда нужно таскать пакеты, платить по счетам и молчать. А как разговор заходит о собственности — сразу «мы семья». Очень удобно.
— Ты всё специально переворачиваешь! — повысил он голос. — И вообще, если уж говорить честно, я тоже вкладывался в эту квартиру!
— Сколько? — спокойно спросила я. — Конкретную сумму назови. Сколько ты вложил, кроме коврика, пары смесителей и громких заявлений?
Он раскрыл рот, но слов не нашёл. Нина тут же вмешалась:
— Я не обязана перед тобой отчитываться! Мой Богдан жил достойно, а ты его использовала! Лучшие годы на тебя потратил!
— Лучшие годы? — я посмотрела на неё почти с жалостью. — Нина, за эти пять лет ваш Богдан освоил только одно — удобное молчание. Навык, конечно, полезный, но не повод для гордости.
— Оксана, — уже тише сказал Богдан, — не делай этого. Давай поговорим нормально. Без Нины. Я всё понял.
— Нет, — ответила я. — Ты не понял. Ты просто испугался. Это разные вещи.
— Чего ты добиваешься?
— Чтобы вы оба вышли за дверь.
— А если я не выйду? — упрямо уставился он на меня.
Я молча достала телефон, разблокировала его и открыла заранее набранный номер участкового. Звонить я не собиралась, но по его лицу стало ясно — он поверил сразу.
— Ты серьёзно? — прошептал он.
— Более чем. Просто впервые не собираюсь уговаривать вас вести себя достойно.
Нина зашипела, словно чайник на старой плите:
— Богдан, собирайся. Не унижайся перед ней. Не хочет по-хорошему — будет по-плохому. Она ещё приползёт. Поймёт, кого потеряла.
— Разумеется, — спокойно сказала я. — Особенно когда достану из комода ваш запасной комплект ключей и поменяю замки.
— Те самые, которыми вы собирались пользоваться «только во время отпуска». Но почему-то оставили у себя. Я давно знала. Просто наблюдала, насколько далеко вы зайдёте без тормозов.
— Ты за мной следила?!
— А вы заходили в мою квартиру без звонка.
Богдан уже направился в спальню и распахнул шкаф. Я подошла к дверям, но внутрь не вошла.
— У тебя час, — сказала я. — Забирай всё сразу. Потом ничего досылать не стану.
— Заберу, не волнуйся, — огрызнулся он, запихивая в сумку вперемешку футболки, носки и зарядные устройства. — Нашла чем пугать. Великая хозяйка. Посмотрим, как ты тут одна запоёшь.
— Уж точно лучше, чем хором с вами.
— Ты мне всё это время не доверяла.
— Нет, Богдан. Всё это время я надеялась, что ошибаюсь.
Он замолчал. Эти слова задели сильнее любого крика.
Нина стояла в коридоре. Она уже не кричала — губы подрагивали не от обиды, а от бессилия. Человек, привыкший давить голосом, выглядит жалко, когда натыкается на документ с печатью и на дверь, открывающуюся наружу.
— Запомни, — бросила она напоследок, — такие, как ты, плохо заканчивают. Останешься одна. И никому не будешь нужна.
Я посмотрела на неё и вдруг отчётливо поняла: пугает она не меня. Она вслух произносит собственный страх — стать ненужной, состариться, остаться одной. Быть той, кого никто не выбирает, а лишь терпит из вежливости. Потому она так яростно и вторгалась на чужую территорию — будто отвоёвывала место, где без неё вполне могли обойтись.
— Возможно, — сказала я. — Но это всё равно лучше, чем жить с людьми, рядом с которыми я каждый день становлюсь меньше.
Богдан вышел в прихожую с сумкой и рюкзаком. Лицо злое, но уже помятое — как у человека, не ожидавшего, что привычный мир может закончиться в собственной прихожей за двадцать минут.