Я провернула ключ в замке, и массивная дверь подъезда с глухим хлопком закрылась за моей спиной.
Родители поехали вместе со мной. В такси мы устроились молча. Марта, моя мама, всю дорогу не выпускала моей руки. Ее ладонь — шершавая, теплая — словно передавала мне спокойствие. Дома отец без лишних слов поставил чайник, достал из буфета банку малинового варенья и налил мне большую кружку крепкого чая. Никто ни о чем не расспрашивал, никто не охал. Мы просто сидели за столом и пили чай в тишине.
Уже на следующий день посыпались звонки. Иван отправлял сообщения размером с целый экран: сперва обвинял меня в странном поведении, затем переходил на жалобы и взывал к жалости, сокрушаясь, что не может даже отыскать чистые носки. Людмила пыталась связаться с моей матерью, чтобы высказать свои претензии, но отец без разговоров добавил ее номер в черный список на всех телефонах.
Спустя неделю я подала заявление на развод. У родителей было спокойно, но жить за их счет в тридцать лет я не собиралась. Вернуться в логистику оказалось невозможно — все там держалось на связях Ивана, а сталкиваться с его окружением мне не хотелось. Значит, начинать предстояло заново.
Я устроилась в коммерческую пекарню при большом супермаркете. Не оформлять торты, а работать обычным помощником в горячем цехе. Двенадцатичасовые смены, подъем в четыре утра. Я таскала мешки с мукой, отмывала огромные чаны для теста, училась раскатывать слоеное тесто так, чтобы оно не трескалось. К вечеру ноги гудели так, что кроссовки снимались с трудом. Руки покрылись мелкими ожогами от горячего масла и пара.
Однако в этой изнуряющей работе было одно преимущество: мысли стихали. На самокопание не оставалось ни сил, ни времени. Я просто месила тесто, отправляла противни в печь, фасовала готовую выпечку.
Через полгода начала принимать частные заказы. На свою скромную зарплату покупала продукты и по ночам на родительской кухне пекла эклеры и медовики. Соседи ворчали из‑за жужжания миксера в шесть утра, приходилось договариваться и угощать их свежей сдобой. Было непросто: мука въедалась под ногти, аромат выпечки пропитал волосы так, что ни один шампунь не справлялся.
Минуло два с половиной года.
Я арендовала небольшое помещение на первом этаже жилого дома. Это было не модное кафе с розовыми диванами, а аккуратный зал на четыре столика, витрина с хорошим охлаждением и профессиональная кофемашина, ради которой пришлось опустошить все накопления. На вывеске значилось: «Тепло и Тесто».
Работала я одна. Сама встречала гостей за кассой, сама вставала затемно к печам, сама драила кафель перед закрытием. Постепенно появились постоянные посетители. Жители соседних домов заходили за свежим хлебом, сотрудники ближайших офисов брали кофе и слойки с сыром навынос.
Стоял конец октября. С неба сыпалась мелкая ледяная крупа, прохожие кутались в шарфы и спешили укрыться от ветра. Я протирала стеклянную полку витрины, пересчитывая оставшиеся круассаны.
Колокольчик над входом тихо звякнул. В помещение вошел мужчина в насквозь промокшем пальто.
Я подняла взгляд и застыла с тряпкой в руке. Это был Иван.
Он заметно изменился: лицо осунулось, кожа приобрела сероватый оттенок. На макушке волосы поредели, под глазами пролегли темные тени. Пальто висело на нем мешком, один край воротника был неловко подвернут внутрь. Он неловко переминался с ноги на ногу, оставляя на чистом полу мокрые следы от грязных ботинок, и растерянно осматривался по сторонам, будто не решаясь заговорить.