— Дмитрий, ей всего час.
— И что с того? Красоту сразу видно.
— Пока видно только одно: она ужасно всем недовольна.
— Значит, в тебя пошла.
— Благодарю, молодой отец.
— И волосики тёмные.
— У моего папы они были почти чёрные. Забыл?
— Я не об этом, — Дмитрий неловко улыбнулся. — Просто она невероятная. Наша.
Марина Сергеевна явилась уже на следующий день. В руках у неё был такой роскошный букет, будто она собиралась украшать актовый зал, а не навестить родильницу. Цветы, разумеется, в палату не пустили. Зато пакет с розовыми распашонками, чепчиками и комбинезонами она всё-таки протащила, словно младенца требовалось немедленно переодеть в маленькое облако сахарной ваты.
— Ну что, мама, принимай поздравления.
— Спасибо, Марина Сергеевна.
— Девочка крепкая?
— Да, всё хорошо.
— Вес нормальный?
— Нормальный.
— Молоко пришло?
— Начинает.
— Ты смотри, не упусти. Все эти смеси — одна химия.
Алина устало закрыла глаза на секунду.
— Марина Сергеевна, я только родила. Можно хотя бы сегодня без наставлений?
— Да я же не наставляю, я по делу говорю. Покажешь внучку?
Алина протянула телефон. Свекровь взяла его, раздвинула пальцами снимок, приблизила лицо ребёнка и долго молчала, будто изучала не фотографию новорождённой, а важный документ с мелким шрифтом.
— Темноватая она.
— Да, волосы тёмные.
— У нас в семье все светленькие.
— А у меня — нет.
— И глазки тёмные.
— У младенцев цвет глаз ещё сто раз поменяться может.
— Может, конечно, — медленно произнесла Марина Сергеевна. — В жизни вообще многое меняется.
Фраза прозвучала вроде бы безобидно, но Алина сразу почувствовала под ней скрытый смысл. Он будто глухо ударил в пол под ногами.
Когда они вернулись домой, началась привычная младенческая круговерть, которую заранее невозможно представить во всей полноте. Подгузники, пелёнки, влажные бодики на батарее, чашки с чаем, о которых вспоминали только тогда, когда чай превращался в холодную буроватую жижу, крошки под ногами, плач среди ночи, сон рывками по двадцать минут. Алина кормила Полину, укачивала, снова прикладывала к груди, снова ходила с ней по комнате, покачиваясь, как маятник. Дмитрий первое время держался бодро и даже героически.
— Сегодня ночью я встану, — уверенно заявил он.
— Правда встанешь?
— Конечно. Я же отец.
На четвёртую ночь он сидел на краю кровати с таким лицом, словно его разбудили не к ребёнку, а на срочный допрос.
— Она снова плачет.
— Я слышу.
— Может, животик?
— Может.
— И что теперь делать?
— Носить на руках.
— Я и ношу.
— Дмитрий, не так, будто это мешок с картошкой. У неё голова есть.
— Я боюсь её повредить.
— Тогда держи осторожно, а не как взрывчатку, которую вот-вот уронишь.
Сначала Марина Сергеевна действительно выручала. Приносила суп в банках, складывала выглаженные пелёнки стопками, мыла посуду, пока Алина пыталась поспать хотя бы полчаса. В какой-то момент Алине даже стало стыдно за собственное раздражение: может, она зря всё воспринимает в штыки? Но помощь очень быстро начала обрастать контролем.
— Почему ребёнок без носочков?
— Потому что в квартире двадцать пять градусов.
— Пяточки холодные.
— У младенцев это нормально.
— В интернете вычитала?
— У педиатра спросила.
— Эти педиатры сейчас сами вчерашние дети. Полина сегодня хорошо ела?
— Да, нормально.
— Сколько граммов съела?
— Я грудное молоко в граммах не взвешиваю.
— Нужно делать контрольное взвешивание.
— Марина Сергеевна, не нужно.
— Ты, конечно, всё лучше всех знаешь. Только девочка какая-то… худенькая.
— За две недели она прибавила четыреста граммов.
— И всё равно на Дмитрия не похожа.
Алина подняла на неё глаза.
— А это здесь при чём?
— Ни при чём. Просто сказала.
Через месяц это «просто сказала» стало звучать почти каждый день, как надоедливый припев.
— Вот Дмитрий в месяц. Посмотри на лоб. У Полины совсем другой.
— Марина Сергеевна, у людей вообще-то бывают разные лбы.
— У родных детей обычно видны семейные черты.
— У неё мой подбородок.
— Очень удобно: всё, что не похоже на нашу сторону, сразу оказывается от тебя.
— Вы сейчас что хотите сказать?
— Я? Ничего. Это ты почему-то нервничаешь.
— Я нервничаю, потому что вы ходите вокруг ребёнка и сверяете её с семейным альбомом, будто товар с образцом.
— А что мне делать? Я бабушка, мне интересно.
— Бабушки спрашивают, как ребёнок спит и не болит ли живот. А не выискивают у новорождённой доказательства по форме носа.
— Алина, не кричи. Дом панельный, соседи прекрасно всё слышат.
— Пусть слышат. Может, хоть кто-нибудь со стороны объяснит вам, насколько это гадко.
— Гадко — это когда мужчину держат за идиота.
Алина застыла. Полина лежала у неё на руках и сонно причмокивала губами. За окном дворник во дворе скрёб лопатой мокрую ледяную кашу, и этот шершавый звук вдруг показался громче всех сказанных слов.
— Повторите, — тихо сказала Алина.
— Не изображай, будто не поняла.
— Повторите прямо. Без ваших намёков.
Марина Сергеевна выпрямилась.
— Хорошо. Я не вижу в Полине ничего от Дмитрия. Вообще ничего. И меня это беспокоит.
— Вас беспокоит не ребёнок. Вас мучает то, что вы не можете задним числом проконтролировать мою матку.
— Какой ужасный язык. Дмитрий бы услышал.
— Позовите его. Я сама всё скажу.
— Не скажешь. Побоишься.
— Я боюсь только одного: что однажды не выдержу и выставлю вас за дверь вместе со всеми вашими альбомами.
— Из моей квартиры?
— Из квартиры, где живёт моя семья.
— Твоя семья, — Марина Сергеевна коротко усмехнулась. — Неплохо устроилась. Сначала прописка, потом ребёнок, дальше алименты и половина имущества?
Алина смотрела на неё, не моргая.
— Вы больны?
— Я жизнью научена.
— Нет. Жизнью наученные люди знают, когда им лучше замолчать.
Вечером Алина рассказала обо всём Дмитрию. Не сразу. Сначала он вошёл, бросил куртку на стул, пошёл мыть руки, а потом спросил, почему нет ужина. Алина посмотрела на него так, что он без лишних вопросов открыл холодильник и достал вчерашний рис.
— Мама опять заходила? — осторожно спросил он, разогревая тарелку.
— Заходила.
— Вы снова поссорились?
— Дмитрий, твоя мать считает, что Полина не твоя дочь.
Он перестал жевать и медленно опустил вилку.
— Что?
— Она сказала, что в ребёнке нет ничего от тебя. И ещё сказала, что мужчину держат за дурака.
— Она прямо так и сказала?
— Почти. Достаточно прямо для человека, который всю жизнь оттачивал ядовитые намёки.
— Алин, может, ты просто на нервах…
— Даже не начинай. Только не надо этого вечного: «мама не со зла».
— Я не говорю, что не со зла. Просто она иногда перегибает.
— Перегибает? Она обвиняет меня в измене через месяц после родов, когда я сплю по два часа и поход в туалет для меня — отдельный подвиг. Это не перегиб. Это мерзость.
Дмитрий потёр лицо ладонью.
— Я с ней поговорю.
— Когда?
— Завтра.
— Нет. Сегодня. При мне. Набирай её сейчас.
— Алин, уже поздно.
— Для подозрений в моей верности у неё, видимо, круглосуточный график. Звони.
Он помолчал, потом взял телефон. Марина Сергеевна ответила не сразу.
— Дмитрий? Что-то случилось?
— Мам, ты говорила Алине, что Полина на меня не похожа?
— Я сказала, что у ребёнка пока нет твоих черт. Это факт.
— А про то, что меня держат за дурака, тоже был факт?
На том конце линии воцарилась пауза.
— Сынок, я не хотела тебя расстраивать.
— Значит, говорила?
— Я хотела, чтобы ты наконец открыл глаза.
— На что?
— На то, что нельзя быть таким доверчивым! Ты у меня добрый, честный, а женщины бывают очень разные.
— Мама, Алина — моя жена.
— Вот именно! Жёны порой обманывают больнее, чем чужие.
— У тебя есть хоть какие-то доказательства?
— У меня есть глаза.
— Глаза — не экспертиза.
— Тогда сделай экспертизу.
Алина сидела рядом совершенно неподвижно. Ей казалось, что внутрь, под рёбра, вставили тонкую ледяную пластину. Дмитрий побледнел.
— Какую ещё экспертизу?
— ДНК. И всё станет понятно. Если Алине нечего скрывать, чего ей бояться?
— Мама, ты понимаешь, что сейчас предлагаешь?
— Я предлагаю защитить тебя. И квартиру. И твоё будущее.
— Моё будущее — это Алина и Полина.
— Пока ты не знаешь наверняка.
— Я знаю.
— Ты просто хочешь в это верить. А нужно проверить.
— Мама, хватит.
— Нет, не хватит. Я молчала, наблюдала, терпела. Но девочка чужая по лицу, это видно. Ты себя в месяц видел? Светленький, носик курносый, глаза серые. А эта…
— Не смей говорить «эта» о моей дочери.
— Если она твоя.
Дмитрий резко отключил звонок. Алина молча поднялась с места и направилась в ванную.