За закрытой дверью ванной ей вдруг захотелось отмыть не только ладони и лицо, но и кафель, потолок, пол, воздух в комнатах — всё, где только что прозвучало вслух то, что уже несколько недель липкой тенью ползало по углам.
Дмитрий подошёл и негромко постучал.
— Алин, открой, пожалуйста.
— Для чего?
— Нам надо поговорить.
— Ты уже наговорился.
— Я с тобой. Я не против тебя.
— Пока это похоже на стандартную фразу из памятки для мужа. Можно без общих слов?
— Завтра съезжу к маме. Объясню ей, что приходить без приглашения она больше не будет. И тебя трогать тоже.
— А если она опять заведёт про тест?
— Скажу нет.
— А если начнёт давить квартирой?
— Пусть пробует. Я не шкаф, от её давления не рухну.
— Дмитрий, она тобой всю жизнь управляла. Сегодня ты впервые просто бросил трубку. Я не уверена, что тебя хватит на настоящую осаду.
— Хватит.
— Мне не нужны красивые обещания. Мне нужно, чтобы в нашем доме мой ребёнок был ребёнком, а не объектом для проверки.
— Я понимаю.
— Нет, не понимаешь. Ты утром уйдёшь на работу, а я останусь одна. С её ключами, звонками, сообщениями и соседскими взглядами, потому что она наверняка уже успеет кому-нибудь рассказать, какая у неё невестка «сомнительная». Мне мало твоего «я поговорю». Мне нужно, чтобы мы сменили замок.
Он долго не отвечал. Тишина затянулась настолько, что Алина успела пожалеть о сказанном и тут же снова разозлиться на себя за это.
Наконец Дмитрий произнёс:
— Сменим.
— Серьёзно?
— Завтра найду мастера.
— И ключи ей больше не отдадим?
— Не отдадим.
Замок заменили в субботу. Мастер, не разувшись, топтался в прихожей в ботинках, покрытых грязью. Полина надрывалась в комнате, Алина укачивала её на кухне, а Дмитрий стоял рядом с пылесосом наготове так сосредоточенно, словно участвовал не в бытовом ремонте, а в операции по обезвреживанию.
Марина Сергеевна появилась спустя два дня. Сначала нажала на звонок. Потом, не дождавшись, достала свой ключ. Ключ в замочную скважину не вошёл.
— Дмитрий! Открывай немедленно!
Алина стояла в коридоре, прижимая Полину к себе.
— Открыть? — тихо спросила она.
— Я сам, — ответил Дмитрий.
Марина Сергеевна не сумела влететь в квартиру, как привыкла. Дмитрий открыл дверь и сразу встал в проёме, не позволяя ей пройти дальше.
— Это что ещё такое? Почему замок другой?
— Потому что это наша дверь.
— Моя квартира!
— Нет, мам. Документы оформлены на меня. Ты сама настояла на этом.
— Я сыну подарок делала, а не этой особе!
— Эта особа — моя жена.
— Жена, которая боится анализа ДНК!
Алина вышла из кухни.
— Я не ДНК боюсь, Марина Сергеевна. Я боюсь только одного: что у вашей глупости нет дна. Но вы каждый раз приносите с собой лопату и докапываетесь ещё ниже.
— Ты слышишь, как она со мной разговаривает?
— Слышу, — спокойно сказал Дмитрий. — И понимаю, почему.
— Ты теперь против матери?
— Я за свою семью.
— Семья — это я! Я тебя родила!
— Спасибо тебе за это. Но рождение ребёнка не даёт пожизненного права разрушать ему жизнь.
— Она тебя настроила.
— Нет, мам. Ты справилась сама.
Марина Сергеевна резко выдохнула и прищурилась.
— Хорошо. Раз уж она здесь, скажу при ней. Дмитрий, сделай тест. Один-единственный раз. Можно тихо, без шума. Я всё оплачу. Возьмёшь у девочки ватную палочку, у себя — и всё. Никто даже не узнает.
— Я узнаю, — сказала Алина. — И этого будет достаточно.
— А тебе что прятать, если ты такая честная?
— Нечего. Именно поэтому я не собираюсь доказывать свою порядочность человеку, который пришёл в мой дом с грязью в руках.
— В твой дом? Опять твой? Да если бы не я, ты бы сейчас снимала убитую однушку возле вокзала и пересчитывала мелочь до зарплаты.
— Может быть. Зато там никто не копался бы в моей жизни, как участковый после жалобы.
— Неблагодарная!
— Да, неблагодарная. Потому что вещь, которой потом бьют по голове, называется не подарок, а дубинка.
— Дмитрий, ты это слышишь?
— Слышу. И я с ней согласен.
Марина Сергеевна посмотрела на сына так, будто он прямо у неё на глазах сменил фамилию, кровь и место рождения.
— Значит, ты выбираешь её?
— Я выбираю не унижать жену.
— Потом сам прибежишь ко мне.
— Не прибегу.
— Когда узнаешь, что девочка не твоя?
— Мама, выйди.
— Что?
— Выйди из квартиры.
— Ты меня выгоняешь?
— Да.
— Родную мать?
— Женщину, которая называет мою дочь чужой.
— Ты ещё пожалеешь.
— Возможно. Но сейчас я жалею только о том, что не сделал этого раньше.
Она ушла без крика. Только когда лифт уже закрылся, из-за дверей донеслось глухое:
— Дурак.
Потом в квартире стало тихо. Не спокойно — именно тихо. Так бывает, когда наконец выключают старый гудящий холодильник: шум исчезает, и только тогда понимаешь, что жил внутри этого гула годами.
Марина Сергеевна начала писать Дмитрию. Сообщения приходили длинные, сбивчивые, почти без запятых, зато с заглавными буквами там, где, по её мнению, требовалась особая сила.
«ТЫ НЕ ПОНИМАЕШЬ КАК ОНА ТЕБЯ ОБМАНУЛА».
«Я ОБРАЩУСЬ К ЮРИСТУ».
«КВАРТИРА КУПЛЕНА НА МОИ ДЕНЬГИ».
«СДЕЛАЙ ДНК И Я ОТСТАНУ».
Дмитрий отвечал коротко и сухо:
«Не пиши об Алине и Полине в таком тоне».
«Без извинений разговора не будет».
«К юристу можешь сходить».
Алина не верила, что он выдержит. Честно не верила. Она ждала, когда в нём появится первая трещина: «Ну всё-таки это мама», «Давай ради спокойствия», «Тест же ничего не изменит». Но Дмитрий не отступал. Он укачивал Полину, ночью ходил за смесью, когда у Алины поднялась температура, мыл бутылочки, разбирался с управляющей компанией из-за еле тёплых батарей. И впервые квартира понемногу превращалась в их дом, а не в филиал Марининой воли.
Через три недели Дмитрию позвонила его тётка, Оксана.
— Димка, ты мать совсем до ручки довести решил?
— Тётя Оксана, здравствуйте.
— Не здравствуйтекай мне тут. Она с давлением лежит.
— В больнице?
— Дома. Но давление у неё есть.
— У всех живых людей есть давление.
— Не умничай. Мать рыдает. Говорит, ты её из квартиры выгнал.
— Так и было.
— Ты что, совсем страх потерял?
— Она обвиняла Алину в измене и называла Полину чужой.
— Ох, снова она за своё.
— В каком смысле — снова?
На другом конце провода возникла пауза.
— Да так. Слово вырвалось.
— Тётя Оксана, что значит «снова»?
— Дмитрий, я вообще-то не за этим звонила.
— Теперь уже за этим. Говорите.
— Только матери не вздумай сказать, что это я проболталась. Её тогда окончательно переклинит.
— Говорите уже.
Оксана вздохнула.
— Когда ты родился, у неё с твоим отцом тоже война была. Он кричал, что ты не от него. Ты был рыжеватый, худенький, а у них в роду все тёмные. Марина тогда чуть с ума не сошла. Он требовал проверку, уходил к своей матери, потом вернулся. Тест тогда так и не сделали, но крови он ей выпил немерено.
— Почему я об этом ничего не знаю?
— А кто тебе рассказал бы? У нас в семье всё неприятное заворачивают в газетку и убирают на антресоль. Главное — чтобы снаружи порядок был.
— То есть мама теперь делает с Алиной то же самое?
— Очень похоже. Просто себя она помнит жертвой, а вот чужую боль замечать разучилась.
Вечером Дмитрий рассказал об этом Алине. Она держала Полину столбиком после кормления, слушала молча и только медленно качала головой.
— Значит, её саму когда-то вот так же растоптали?
— Тётя Оксана говорит, что да.
— И она решила передать это дальше, как семейную эстафету?
— Может, ей казалось, что она меня защищает.
— Удобное слово — «защищает». Им любую мерзость можно прикрыть. Как клеёнкой стол на поминках.
— Я её не оправдываю.
— Я знаю.
— Просто теперь понятно, откуда всё взялось.
— Понятно — не значит простительно.
— Не значит.
— Дмитрий, я пока не хочу её видеть. Совсем. Даже если у неё есть старая травма, взрослая женщина всё равно отвечает за то, что говорит.