Марина нажала отбой и только тогда заметила, что пальцы у неё сведены так, будто она всё это время держалась за край пропасти. Из соседней комнаты выглянула Оксана.
— Ну?
— Утка разгромила семейные традиции.
— А он что?
— Умолял вернуться. Не чтобы помочь, не чтобы поговорить. Просто чтобы я находилась дома. Как декоративная вещь на полке. Похоже, без этой детали сервировка теряет вид.
— Ты плачешь?
— Нет. Ещё нет. Видимо, слёзы у меня сегодня по вечернему графику.
Этой ночью Марина почти не сомкнула глаз. Не из-за сомнений — их как раз не осталось. Внутри была только изнуряющая, тяжёлая усталость, будто она накапливалась не два года брака, а всю жизнь, с самого детства. В голове снова и снова всплывали слова Дмитрия о матери и бедности. И почему-то сразу вспоминалась её собственная мама: старая тесная кухня, клеёнка с выцветшими ромашками, суп из куриных косточек, их смех в темноте, когда отключали свет, и они ужинали при свечах вовсе не из романтики, а потому что не успели оплатить счета.
Там тоже было трудно. Но стыда не было.
А рядом с Дмитрием стыд стал постоянным фоном. Стыдно было за пустые полки в холодильнике, за потрескавшиеся сапоги, за раздражение, которое она не успевала прятать, за то, что не получалось быть благодарной за эту якобы «настоящую семью».
Утром телефон пискнул сообщением от Дмитрия.
«Мама уехала раньше. Отец весь вечер молчал. Она сказала, что ты неблагодарная».
Марина даже не стала открывать окно ответа.
Примерно через час пришло ещё одно:
«Прости. Я не сдержался. Давай сегодня вечером увидимся».
Следом третье:
«Я правда не понимал, что ты так остро всё воспринимаешь».
Она долго смотрела на экран, а потом набрала всего одну фразу:
«Ты и не собирался понимать».
Спустя три дня Марина нашла комнату у женщины по имени Галина Викторовна. Частный дом стоял на окраине, до работы приходилось добираться автобусом минут сорок, зато комната оказалась чистой: металлическая кровать, старый шкаф, занавеска на окне и вид во двор, где каждое утро надрывался соседский петух, явно не признававший, что район уже давно числится городским.
Галина Викторовна встретила её без лишней сентиментальности.
— Муж выставил?
— Нет. Я сама ушла.
— Умница. Чай будешь?
— Буду.
— Платить вовремя, мужчин не приводить, после себя волосы в ванной убирать. Реветь разрешаю, но негромко, сердце у меня не казённое.
— Постараюсь.
— Уже неплохо. Ты у меня третья после развода. Первая к своему вернулась, вторая за электрика вышла, третья — вот ты. Итоги разные, но никто не умер.
Дмитрий звонил каждый вечер. Сначала в голосе слышалось раздражение, потом обида, потом жалость к самому себе, а позже — почти нежность.
— Марин, я сегодня купил продукты по списку. Нормальные продукты. Курицу, картошку, яблоки. Понимаешь? Я всё осознал.
— Ты впервые купил себе еду. Поздравляю, вступление во взрослую жизнь состоялось.
— Не язви. Мне и без этого тяжело.
— Мне тоже было тяжело. Только я при этом ещё нарезала салаты.
— Я разговаривал с мамой. Она сказала, что я, возможно, перегнул.
— «Возможно» — прекрасное слово для людей, которые перегнули на двадцать семь тысяч.
— Марин, я правда хочу всё вернуть.
— А я не хочу возвращаться туда, откуда ушла.
— Но мы же семья.
— Семья — это двое. А у нас всегда было трое: ты, я и твой ужас разочаровать маму. И этот ужас сидел между нами за столом и получал лучшие куски.
— Ты стала жестокой.
— Нет. Я просто наконец начала говорить точно.
Через неделю Дмитрий появился возле салона, где она работала. Стоял у входа с букетом из ближайшего супермаркета: три розы в шуршащем целлофане, перевязанные тонкой ленточкой. После смены Марина вышла на улицу, увидела его и устало выдохнула.
— Дмитрий, не надо меня подкарауливать.
— Я хотел поговорить нормально. Не по телефону.
— Говори.
— Может, зайдём в кафе?
— Нет. Я устала. Говори здесь.
— Прямо на улице?
— Ты же всегда любил, чтобы всё выглядело прилично при людях.
Он недовольно поморщился.
— Марин, я не думал, что для тебя это настолько важно. Мне казалось, ты просто ворчишь, как все жёны.
— Благодарю за тончайшее понимание женской психологии.
— Хорошо, я идиот. Довольно? Я боялся, что родители решат: я не справился. Отец всю жизнь повторял: «Мужчина должен жить так, чтобы мать за него не краснела». Вот я и старался.
— А жена пусть краснеет у кассы, когда карта не проходит.
— Я изменюсь.
— В чём конкретно?
— Буду обсуждать с тобой покупки. Не стану тратить большие суммы без согласования. Скажу родителям, что у нас обычный бюджет. Всё объясню.
— Когда?
— Ну… в следующий раз.
Марина коротко кивнула.
— Вот именно. Опять какой-то следующий раз. А сейчас что ты им сказал?
— Что у нас кризис.
— Какой именно? Денежный или семейный?
— И тот, и другой.
— А причина кризиса?
— Мы не поняли друг друга.
Марина неожиданно усмехнулась.
— Мы? Дмитрий, деньги потратил ты. Командовал ты. Родителям врал ты. Мои слова обесценивал тоже ты. Но кризис почему-то у нас общий.
— Я не хочу один быть виноватым во всём.
— А накрывать этот проклятый стол ты хотел один?
— Это нечестно.
— Нечестно — это когда жена узнаёт о вашем «достатке» по чекам, за которые потом сама расплачивается голодными обедами.
Букет в его руке опустился ниже.
— Ты хочешь развестись?
— Да.
— Вот так сразу?
— Сразу было тогда, когда ты за десять минут сложил в тележку мою месячную норму нервов.
— Марина…
— Я подам заявление. Хочешь — вместе. Не хочешь — справлюсь сама.
— А если я докажу?
— Что именно?
— Что способен стать другим.
— Доказывай не мне. Докажи себе. Докажи родителям. Докажи продавцу в магазине, которому больше не понесёшь половину зарплаты за один вечер.
Она развернулась и пошла к остановке. Дмитрий за ней не последовал.
Прошёл месяц. Марина постепенно привыкла и к комнате, и к автобусам, и к тому удивительному ощущению, что никто не заглядывает в кастрюлю с вопросом, почему суп без мяса, и не требует праздничную скатерть там, где нужен просто ужин. Она впервые за долгое время купила себе нормальные ботинки. Не изящные, не те, о которых мечтают, а обычные: тёплые, крепкие, без трещин на сгибах. В магазине она долго держала коробку в руках и тихо смеялась. Вот оно, настоящее богатство: молния застёгивается с первого раза.
В пятницу вечером, когда Марина вернулась домой и поставила чайник, в комнату заглянула Галина Викторовна.
— К тебе пришли. Женщина.
— Какая ещё женщина?
— На вид приличная. Только лицо такое, будто она сейчас либо извиняться начнёт, либо вцепится зубами.
В коридоре стояла Людмила Сергеевна. Не в своём привычном строгом пальто с меховым воротником, а в простой куртке. В руке она держала пакет из магазина. Сейчас она выглядела старше, чем за тем самым семейным столом: тёмные круги под глазами, сжатые губы, но уже не властно, а как-то растерянно.
— Здравствуйте, Марина.
— Здравствуйте. Откуда у вас адрес?
— Дмитрий сказал. Не сразу. Пришлось настоять.
— Зачем вы пришли?
— Можно войти? Не хотелось бы говорить на пороге.
— Это не квартира. Просто комната.
— Я вижу. Я не проверять пришла.
Марина отступила в сторону. Людмила Сергеевна вошла, огляделась, но ни одним словом не прокомментировала обстановку. Осторожно села на край стула и поставила пакет возле ног.
— Я принесла продукты. Не как милостыню. Просто там курица, творог, яблоки. Если не нужно — выбросите.
— Зачем?
— Потому что мне стыдно.
Марина молчала.
Людмила Сергеевна крепче сжала ручки пакета.
— Я много думала. Сначала, конечно, злилась на вас. Очень злилась. Решила: характерная девчонка, бросила сына из-за пустяка. Потом Дмитрий наговорил, что вы всё время были недовольны, что вам невозможно угодить, что вы сами требовали хороший стол, потому что не хотели ударить перед нами в грязь лицом.
— Что?
— Вот. Я так и поняла, что вы об этом ничего не знаете.
— Он сказал, будто я требовала?
— И не один раз. «Марина переживает, мама, хочет, чтобы было красиво. Марина говорит, неудобно кормить вас простым. Марина расстраивается, если стол бедный». Я думала: молодая, гордая, старается показать себя хорошей хозяйкой. Иногда я переводила ему деньги.
— Какие деньги?
— На продукты. То пять тысяч, то десять. Когда мы собирались приехать. Он говорил, что вам тяжело, что вы стесняетесь просить, но стараетесь. Я была уверена, что помогаю вам обоим.
Марина медленно опустилась на кровать.
— Людмила Сергеевна, он мне ни разу об этом не сказал.
— Теперь я понимаю. На днях я залезла в его телефон. Да, некрасиво. Но когда сын в тридцать семь лет лжёт собственной матери, вопрос красоты уже отходит на второй план. Я увидела чеки, кредиты, переписку с банком. Он тратил не только ваши деньги. Он ещё и кредитку постоянно крутил, а моими переводами закрывал минимальные платежи.
— Кредитку?
— У него, как выяснилось, был долг.