— Ты для нас чужая! — произнесла Татьяна Сергеевна громко, так, чтобы это разлетелось по всей комнате.
— Своей ты никогда не была. Просто жена Дмитрия, не больше.
Я не дрогнула, только молча стояла на месте.
А про себя подумала: любопытно, значит, счета за её пансионат тоже ко мне отношения не имеют?
Но это случилось уже позже, почти в самом конце. А началось всё, как ни странно, с банки варенья.
Смородиновое варенье. В обычной стеклянной банке, сверху — тканевый кружок, аккуратно перетянутый верёвочкой. Именно так, как любила Татьяна Сергеевна: по её словам, в детстве такое варенье закрывала её мама. Я тот разговор запомнила намеренно. И потом всегда старалась делать именно так.
В то воскресенье я приехала к ней ровно к трём часам. Она сидела возле окна в своём старом бордовом кресле с продавленным подлокотником. Это кресло Татьяна Сергеевна забрала из квартиры, когда переезжала сюда. При моём появлении она не поднялась и даже головы толком не повернула.
— Варенье принесла? — спросила она, лишь бегло скользнув глазами по банке.
Потом кивнула в сторону:
— Поставь туда.
Ни благодарности. Ни привычного: «Проходи, Марина, садись». Только короткое распоряжение — поставить.
За её спиной, у подоконника, устроилась соседка, Ирина Павловна. Заглянула вроде бы на чай, а задержалась почти на весь день. Она смотрела на меня с тем самым выражением, которое за три года я научилась безошибочно распознавать: сейчас, мол, будет что-то интересное.
— Это невестка, — сообщила Татьяна Сергеевна Ирине Павловне.
И добавила:
— Всё-таки пришла.
Сказано это было таким тоном, будто речь шла не о визите, а о нежеланном появлении.
Я молча поставила банку на место. Подошла к маленькому столику у окна, устроила там чайник. На подоконнике стоял горшок с геранью — ярко-красной, крепкой, ухоженной. Татьяна Сергеевна сама возилась с ней каждый день, убирала сухие листочки, рыхлила землю. В комнате смешивались запахи сердечных капель и подсушенной герани.
За эту комнату я платила уже три года.
За окно, из которого открывался вид на берёзовую рощу. За чистое, накрахмаленное бельё, которое меняли по вторникам и пятницам. За тот самый горшок с геранью на подоконнике — тоже, по сути, платила я.
Когда три года назад, за праздничным столом, Татьяна Сергеевна впервые назвала меня дочкой, я ещё не понимала, что это слово у неё не навсегда.
Пирожок для Анастасии
Анастасия появилась примерно через сорок минут.
Татьяна Сергеевна услышала звонок и сразу поднялась. Сама, легко, почти без опоры, хотя за несколько минут до этого жаловалась Ирине Павловне на колени: «Совсем не слушаются, вот беда». К двери она пошла быстро, даже торопливо.
— Анастасия! — голос у неё вмиг изменился, стал мягким, радостным, живым.
— Как я рада, я тебя уже заждалась!
Они обнялись прямо в прихожей. Татьяна Сергеевна медленно, ласково похлопывала дочь по спине. Анастасия выглядела вымотанной: ипотека, двое детей, муж почти всё время на вахте — три недели из четырёх его не бывало дома. Но рядом с матерью она будто оттаяла, опустила напряжённые плечи и позволила себе наконец выдохнуть.