— Ты зачем оставила паспорт прямо на столе? Хотела, чтобы я его будто бы случайно заметила, или ждала, пока сама начну расспрашивать?
Алина стояла возле мойки, сжимая в пальцах влажную губку, и первые пару секунд вообще не могла сообразить, о чём говорит свекровь. На кухне смешались запахи хлорки, поджаренного лука и свежей мебели, от которой ещё не успел выветриться фабричный дух. Марина Сергеевна, мать Дмитрия, держала паспорт Алины двумя пальцами, словно это был не документ, а что-то липкое и неприятное.
— Я его не оставляла специально, Марина Сергеевна. Он лежал на тумбочке. Мы вчера из МФЦ приехали.
— Из МФЦ, — протянула свекровь, будто пробовала это слово на вкус. — Оперативно. Со свадьбы всего неделя минула, а ты уже зарегистрироваться успела.
— Дмитрий сказал, что так будет правильно. Мы ведь теперь вместе живём.
— Живёте, — Марина Сергеевна постучала ногтем по обложке паспорта. — Только жильё это не вы покупали. И даже не Дмитрий. Я его купила. За свои. Двадцать лет в поликлинике спину гнула, чтобы мой сын не скитался по чужим съёмным углам.
— Я это прекрасно понимаю. И правда вам благодарна.
— Благодарна, значит, — криво усмехнулась Марина Сергеевна. — Сейчас благодарность быстро оформляют штампиком. Так, на всякий случай.
— Вы хотите сказать, что я что-то задумала?
— Пока я ничего не утверждаю. Просто наблюдаю. А наблюдать я умею. Всю жизнь врачом проработала, людей вижу насквозь.
— Тогда постарайтесь увидеть и то, что я вашему сыну не враг.
— Это ещё выяснится, Алиночка. Время всё покажет. И поступки тоже.
Вечером, когда Алина пересказала Дмитрию этот разговор, он лишь махнул рукой. Сидел на табуретке, ел макароны с котлетой и большим пальцем листал что-то в телефоне.
— Мама не со зла. Она просто переживает из-за квартиры.
— Из-за квартиры? Или из-за того, что я вообще в ней нахожусь?
— Ну не начинай. Она действительно её купила. Ей важно понимать, что всё это было не зря.
— Дима, она мой паспорт крутила в руках так, будто поймала меня на месте преступления.
— Алин, попробуй и ты её понять. Она одна меня поднимала, всё в меня вкладывала.
— А меня кто-нибудь собирается понимать?
— Я понимаю. Но давай без ссор. Мы только поженились.
— Я не хочу ссориться. Я хочу, чтобы у нас была своя дверь. Самая обычная дверь: сначала звонят, потом ждут, пока откроют, и только после этого входят.
— Я с ней поговорю.
— Когда?
— Ну… как момент подходящий будет.
Подходящий момент, разумеется, так и не появился. Зато Марина Сергеевна появлялась с завидной регулярностью: по вторникам, по четвергам и вообще в любой день, когда ей вдруг становилось «по пути». Маршрут у неё был загадочный: от дома до магазина, потом до аптеки, а от аптеки почему-то неизменно к их подъезду.
— Курицу принесла. Дмитрий очень любит домашний бульон. Ты ему бульон готовишь?
— Готовлю, если он просит.
— Мужчина просить не должен. Жена сама обязана понимать.
— Я не ясновидящая. У меня профессия другая.
— И какая же? Бумажки в офисе перекладываешь?
— Я бухгалтер.
— Ну конечно. Деньги считать умеешь. Это сразу видно.
— Марина Сергеевна, чай будете?
— Чай потом. У вас в ванной полотенца мокрые висят. Так и плесень разведёте. И колбаса в холодильнике открытая, без контейнера. У Дмитрия желудок чувствительный.
— Дмитрий вчера сам её открыл и сам же не убрал.
— Ты хозяйка в доме или кто? Муж пришёл с работы, устал.
— Я тоже с работы прихожу.
— У тебя работа сидячая. Не сравнивай.
Иногда Алина огрызалась, иногда предпочитала промолчать. Молчание часто оказывалось безопаснее: по крайней мере, оно не превращалось в полноценный скандал. Но внутри всё равно накапливалось раздражение. Как вода под линолеумом: сверху вроде сухо, а наступишь — и под ногами противно хлюпает.
Спустя семь месяцев после свадьбы Алина показала Дмитрию тест. Две полоски проступили так ярко и уверенно, словно кто-то специально обвёл их маркером.
— Дима, только не падай.
— Что случилось?
— Посмотри.
— Это… правда?
— Нет, я просто решила с утра провести химический эксперимент.
— Алинка, — он подхватил её, закружил по кухне и почти сразу перепугался. — Ой. Тебя же, наверное, нельзя так?
— Не знаю. Но если уронишь, точно будет нельзя.
— У нас будет ребёнок.
— Очень на то похоже.
— Маме скажем?
— Давай для начала врачу скажем.
— Мама обидится.
— Твоя мама способна обидеться даже на прогноз погоды, если дождь пошёл без её одобрения.
Дмитрий засмеялся, и Алина впервые за долгое время поймала себя на мысли: может быть, всё действительно наладится.
Марина Сергеевна узнала новость через неделю и примчалась с пакетом витаминов, распечатанными списками анализов и выражением лица главного эксперта по чужим беременностям.
— Значит, слушай сюда, Алина. Кофе исключить. Каблуки убрать. Офисные нервы тоже прекратить.
— У меня вполне нормальный офис. Там нервничает только принтер.
— Не шути. Беременность — не повод для легкомыслия. На учёт нужно вставать к хорошему врачу. Я договорюсь.
— Я уже записалась в женскую консультацию.
— В нашу районную? Да там очереди, кашляющие бабки и вчерашние выпускники института.
— Там нормальная врач. Мне её подруга рекомендовала.
— Подруги могут советовать мастера маникюра, а не врача. Я найду специалиста в частном центре.
— Марина Сергеевна, спасибо, но мы сами решим.
— Сами, — она повернулась к Дмитрию. — Ты слышишь? Они уже сами. А потом, если что-нибудь пойдёт не так, ко мне побежите.
— Мам, не накручивай.
— Я не накручиваю, я предупреждаю. Потому что, похоже, кроме меня здесь никто головой не пользуется.
Беременность оказалась самой обычной, совсем не похожей на красивые сцены из кино. Алину тошнило от запаха зубной пасты, её тянуло на солёные огурцы и, по какой-то непонятной причине, на мандарины посреди июля. По вечерам она устраивалась на балконе, слушала, как внизу подростки ругаются возле самокатов, и думала, что материнство начинается вовсе не с умиления, а с бесконечного внутреннего шёпота: лишь бы всё было хорошо.
Дмитрий старался как мог. Покупал творог, приносил тяжёлые пакеты, гладил живот и разговаривал с ним серьёзным тоном.
— Малой, ты там маму сильно не пинай. Она у нас нервная.
— Сам ты нервный.
— Я не нервный, я ответственный.
— Ответственный человек не забывает передавать показания счётчиков.
— Вот родится ребёнок, и я сразу изменюсь.
— Дай бог, чтобы ребёнок с рождения не слушал эти сказки.
Марина Сергеевна продолжала приходить с советами, словно носила их в сумке рядом с бахилами.
— Коляску надо покупать не эту вашу модную ерунду, а нормальную. С большими колёсами.
— У нас лифт маленький.
— Ничего, сложишь.
— А если мне после кесарева самой сложиться придётся?
— Кто тебе вообще сказал про кесарево? Рожать надо самой. Женщина должна.
— Женщина никому ничего не должна, кроме налоговой.
— Ну и язык у тебя, Алина. Дмитрий, ты слышишь, как с тобой жена разговаривает?
— Слышу. Мне нравится.
— Нравится ему. Потом ещё наплачешься.
Дочь появилась на свет в конце ноября, когда город уже припорошило грязноватым снегом. Девочка кричала возмущённо и громко, будто её не родили, а самовольно выселили из тёплой уютной квартиры. Алина лежала без сил, с потрескавшимися губами и прилипшими ко лбу волосами, но в тот миг, когда малышку положили ей на грудь, внутри вдруг стало удивительно тихо.
— Полина Дмитриевна, — тихо сказала акушерка. — Три двести. Хорошая девчонка.
Дмитрий приехал через час. Он мял в руках пакет с водой и печеньем и смотрел на Алину через стекло так растерянно, словно был школьником перед праздничной витриной.
— Она красивая?