— Ты правда притащил это домой? — Марина опустила пакет на табурет так осторожно и резко одновременно, словно в нём были не продукты, а чья-то наглая выходка, завернутая в полиэтилен. — Дмитрий, только скажи, что это не тот сыр за две тысячи.
— Не начинай прямо у двери, — Дмитрий скинул обувь, встряхнул куртку и прошёл на кухню. — Завтра мои приезжают. Я тебе говорил.
— Ты сказал, что возьмёшь «что-то к чаю». Видимо, у нас разные представления о русском языке. Для меня «к чаю» — это печенье и лимон. Для тебя — сёмга, хамон и сыр по цене половины моего зимнего пуховика.
— Марин, не позорься. Хамон был со скидкой.
— Это я позорюсь? — она вытащила чек, расправила его ладонью на столе. — Двадцать семь тысяч четыреста. Конечно, скидка. Огромная благодарность магазину: чуть было не разорил нас роскошью, но вовремя пожалел.
— У мамы давление скачет. Ей нельзя переживать. Они приедут, откроют холодильник, увидят пустоту — сразу начнутся вопросы. Мне это нужно?
— А мне нужно девять дней до аванса сидеть на гречке? У нас даже картошка закончилась, Дмитрий. Масла на самом донышке. Котлеты я последний раз видела у соседки снизу, когда она стояла у лифта с пакетом из «Мяснова».
— Да не умрём мы.
— Тебе легко говорить «не умрём». Ты на работе в столовой берёшь первое, второе и компот, а я весь день в салоне на ногах, улыбаюсь женщинам, которые покупают платье за восемь тысяч и спрашивают, не делает ли оно их шире. Знаешь, чем я сегодня обедала? Батоном с майонезом. Даже не бутербродом. Просто батон. И майонез. Потому что колбаса закончилась ещё позавчера.
— Марина, прекрати устраивать драму.
— Это ещё не драма. Драма начнётся завтра, когда ты усадишь своих родителей за стол и будешь играть успешного хозяина. «Мам, попробуй форель. Пап, возьми нарезку. У нас всё замечательно, живём прекрасно». А потом повернёшься ко мне и скажешь: «Ну потерпим до зарплаты». Я этот сериал уже выучила наизусть, только с каждой серией бюджет всё меньше.
Дмитрий распахнул дверцу холодильника, заглянул внутрь и почти сразу захлопнул её обратно.
— Ты специально всё раздуваешь.
— Нет. Я специально считаю деньги. Смотри сама реальность. — Марина вытряхнула из кошелька мелочь и три измятые купюры. — Тысяча девятьсот. На двоих. На девять дней. Коммуналка висит неоплаченная, интернет отключат послезавтра, сапоги у меня лопнули по шву. Но зато твоя мама завтра убедится, что манго мы покупать умеем.
— Мама не должна понимать, что у нас сейчас тяжело.
— С чего вдруг?
— Потому что не должна.
— Блестяще. Железная логика. Почти юридическое заключение.
— Потому что она всю жизнь повторяла мне: мужчина обязан держать дом. Понимаешь? Не скулить, не жаловаться, не оправдываться, а держать.
— Дом держится не на сёмге. Дом держится на голове.
— Ты сейчас намеренно меня унижаешь?
— А ты чем занимаешься со мной уже два года? Просто заворачиваешь это в упаковку подороже.
Дмитрий резко повернулся к ней.
— Это я тебя унижаю? Я работаю, деньги домой несу, квартиру оплачиваю, машину чиню. Ты думаешь, мне в радость эти подсчёты? Думаешь, я цен не вижу? Я всего лишь хочу, чтобы родители приехали и мы нормально посидели.
— Нормально — это борщ, курица, салат и пирог. Нормально — это когда после гостей остаётся на что жить. А по-твоему нормально — это стол до краёв, жена, которая едва держится у плиты, и потом мы до конца месяца нюхаем пустые контейнеры.
— Тебе для моих родителей жалко?
— Мне жалко для твоего спектакля.
— Не смей так говорить.
— А ты не смей притворяться, будто это про любовь к родителям. Любовь — это позвонить матери и спросить, какие у неё анализы. Это отвезти отца к врачу. Это помочь им на даче. А не вывалить на стол креветки и сидеть с видом памятника собственной состоятельности.
— Просто у тебя мать другая. Привыкла к бедности. Ей и чай с баранками — уже праздник.
Марина замерла. На кухне зашипел старенький холодильник, словно даже ему стало неудобно присутствовать при этих словах.
— Повтори, — произнесла она очень тихо.
— Я не это имел в виду.
— Нет. Именно это. Моя мать, конечно, не покупала сыр за две тысячи. Она одна меня вытаскивала. После смены на почте шла мыть подъезды. И да, красной рыбы у нас дома не было. Зато никто никого не заставлял голодать ради красивой картинки для гостей.
— Марин…
— Не прикасайся ко мне.
— Завтра приедут мои родители. Я не хочу скандалов.
— А я не хочу завтра нарезать кубиками твой праздничный позор.
— Ты приготовишь. Не устраивай детский сад.
— Я приготовлю?
— Да. Мы же договорились: родители приезжают, кухней занимаешься ты.
— Мы ни о чём не договаривались. Ты решил, а я промолчала, потому что была дурой.
— Ну не начинай сейчас.
— Нет, именно сейчас. Вчера ты сказал: «Мама любит утку, сделай по-человечески». Ты не попросил. Не спросил, есть ли у меня силы. Просто выдал мне распоряжение.
— У тебя выходной.
— У меня выходной, потому что до этого я шесть дней стояла на ногах. Выходной — это не бесплатная смена в ресторане имени твоей мамы.
— Ты всё переворачиваешь.
— А ты всё покрываешь лаком, чтобы блестело.
Он уже открыл рот, собираясь ответить, но в кармане зазвонил телефон. На экране высветилось: «Мама».
— Да, мам. Да, всё купил. Нет, нормально. Марина завтра всё сделает. Конечно, утку взял. Да, торт тоже. Что? Нет, не волнуйся, мы не бедствуем. Мам, ну зачем ты начинаешь? У нас всё в порядке. Да, целую.
Марина смотрела на него так пристально, что Дмитрий не сразу опустил телефон на стол.
— «Марина всё сделает», — медленно повторила она. — Замечательно. А Марину кто-нибудь спросил?
— Ты же понимаешь, я не мог сказать ей, что ты не хочешь.
— А почему ты не мог сказать правду? «Мам, сейчас мы не потянем застолье. Приезжайте, поедим просто, по-домашнему». Что бы произошло? Небо упало бы? Президент вышел бы с экстренным обращением?
— Ты не знаешь мою мать.
— Как раз знаю. Она войдёт, сядет, осмотрит стол, найдёт волосок на скатерти, заметит, что огурцы нарезаны слишком толсто, спросит, почему я не поправила шторы, а под конец вздохнёт: «Димочка, ты у меня, конечно, молодец». И ты весь вечер будешь светиться, как ёлочная гирлянда, купленная в кредит.
— Всё, Марина. С меня хватит.
— С меня тоже.
— Что значит «тоже»?
— Мне надоело быть декорацией в твоём представлении.
Он ушёл в комнату. Дверью не хлопнул, но прикрыл её с такой выверенной аккуратностью, что этот тихий звук оказался неприятнее любого грохота.
Марина осталась одна на кухне. На столе теснились пакеты: рыба, сыр, зелень, ягоды, охлаждённая утка, коробка с тортом. Всё выглядело красивым, дорогим и совершенно чужим. В раковине стояла чашка с треснувшей ручкой, у окна сушились две пары носков, батарея щёлкала, будто старый счётчик отмерял остатки чужого терпения.
Она взяла чек, согнула его пополам, затем ещё раз. Внутри было пусто. И странно спокойно. Не злость. Не обида. Просто где-то тихо щёлкнул замок.
На следующее утро Дмитрий встал рано — собранный, бодрый, почти торжественный.
— Марина, я ухожу на работу. Слушай внимательно. Утку сразу замаринуй. Рыбу нарежешь перед самым приходом. Сыр достань за час, чтобы вкус раскрылся. Салаты делай не слишком жирные, мама сейчас вроде на диете, но в оливье майонеза положи нормально, не этот твой лёгкий. Торт не трогай, там надпись. Я буду к шести. Родители приедут к семи.
— Угу.
— Ты меня услышала?
— Услышала.
— И без этого лица, пожалуйста. Один вечер можно вести себя нормально?
— Можно.
— Вот и хорошо. Марин, ты же умная женщина. Я понимаю, ты устала, но это родители. Они не чужие люди.
— Конечно.
— После их приезда я тебе что-нибудь куплю. Сапоги, например.
— На какие деньги?
— Разберёмся.
— Вы как-то всегда разбираетесь. В основном за мой счёт.
— Опять начинаешь?
— Нет. Заканчиваю.
— Что заканчиваешь?
— Разговор.
Дмитрий нахмурился, но времени спорить у него уже не оставалось.