Сообщения сыпались одно за другим.
«Ты вообще в своём уме?»
«Галина в истерике»
«Кто теперь будет готовить?»
«Переведи обратно деньги»
«Оксана, это уже перебор»
Я пролистала всё до конца. Больше всего резанула фраза про готовку. За двенадцать дней я простояла у плиты столько, будто отработала смену на производстве: кормила шестерых, мыла, убирала. Почти двое суток чистого времени на кухне. Двадцать две тысячи гривен ушло из моих сбережений. И первый вопрос — не «ты в порядке?», а «кто будет варить суп».
Я выключила телефон и задвинула его поглубже в сумку. Почти сразу объявили посадку.
В салоне мне досталось место у иллюминатора. Я защёлкнула ремень. Соседкой оказалась смуглая женщина лет пятидесяти — она приветливо кивнула.
— В отпуск? — поинтересовалась она.
— Да. Наконец-то в отпуск, — сказала я и почувствовала, как непривычно растягиваются губы в улыбке. Щёки даже заболели — настолько давно я не улыбалась по-настоящему.
Самолёт набрал скорость, оторвался от полосы. Киев стремительно уменьшался внизу — кварталы, развязки, пробки. Где‑то там, в нашей двухкомнатной квартире, Галина, вероятно, уже дочитала мою записку. Тарас, скорее всего, по привычке тёр переносицу. Богдан спрашивал, когда завтрак.
А я летела к морю.
Первые трое суток я почти не выходила из номера — отсыпалась. По двенадцать часов подряд, потому что до этого почти две недели спала максимум по пять. Небольшой уютный отель, тихий двор, балкон с видом на бассейн. Никто не стучал в дверь в шесть тридцать утра. Никто не требовал борща. Никто не учил меня, как «правильно» шинковать лук.
На четвёртый день я всё же включила телефон. Экран показал сто четырнадцать сообщений и тридцать два пропущенных вызова. Из них восемнадцать — от Тараса, семь — от Галины, три — от Богдана. Ещё четыре раза звонила моя мама: свекровь уже успела пожаловаться и ей.
Я открыла переписку с мужем и стала читать по порядку.
Первый день — сплошная злость: «Ты меня предала», «Как ты могла так поступить», «Мама плачет без остановки».
Второй — попытки договориться: «Приезжай, я всё улажу», «Ну хватит, возвращайся».
Третий — откровенная паника: «Оксана, я не умею варить борщ», «Мама заставляет меня стоять у плиты», «Богдан заявил, что уедет, если его не будут нормально кормить».
Последнее сообщение я перечитала дважды. Богдан — человек, который за всё время ни разу не вымыл за собой даже чашку, — угрожает отъездом из‑за отсутствия горячего ужина. Это было даже не смешно.
Потом открыла сообщения Галины. Сначала короткое: «Змея!» Затем: «Бедный мой Тарас!» Потом угроза: «Я всем расскажу, какая ты!» И трёхминутное голосовое. Я выдержала полминуты — дальше слушать не стала.
Тарасу я ответила одним предложением: «Я в отпуске. Вернусь через двадцать четыре дня. Магазин — через дорогу от дома».
Маме написала отдельно: «Со мной всё хорошо. Я отдыхаю. Не переживай и не верь всему, что тебе рассказывают».
После этого снова отключила телефон и пошла к морю.
Вода оказалась тёплой, солёной, обволакивающей. Я легла на спину, смотрела в безоблачное небо и вдруг осознала, что не плавала в море уже семь лет. Всё это время деньги уходили на помощь родителям Тараса, на ремонт их дачи, на бесконечные подарки его родственникам. Каждый год мой отпуск переносился: «В следующем году обязательно поедем, Оксана».
Вот и наступил следующий год. Только без мужа, без свекрови и без горы из тридцати четырёх тарелок после ужина.
Я провела в воде почти два часа, потом устроилась на шезлонге и заказала кофе. Маленькая чашка, печенье на блюдце. Никуда спешить не нужно. Никто не ждёт кастрюлю на плите.
На середине второй недели пришло короткое сообщение от Тараса: «Они уехали».
Я не стала уточнять подробности — ни когда, ни почему. Просто прочитала и убрала телефон.
На двадцатый день он написал снова: «Когда вернёшься, нам нужно поговорить». Ни восклицаний, ни обвинений — сухая констатация.
Я ответила так же кратко: «Поговорим».
Через месяц я прилетела обратно — загорелая, выспавшаяся, с остатком в четыре тысячи гривен на карте.
Тарас встретил меня в аэропорту. Без слов взял чемодан, понёс к машине. По дороге мы почти не разговаривали.
Квартира встретила чистотой — слишком аккуратной, будто он специально всё вылизал к моему приезду. Мебель на местах, фикус на подоконнике жив и даже полит. Надувной матрас исчез.
— Когда они съехали? — спросила я.
— Через неделю после твоего отъезда.
Неделя. Ровно семь дней без обслуживания, без домашней кухни, без ежедневных закупок — и чемоданы были собраны.
— Мама сказала, что больше сюда не приедет, — добавил он.
— Понятно.
Тарас опустился на диван, машинально потёр переносицу, но тут же убрал руку — словно сам заметил жест.
— Ты могла просто нормально сказать, — произнёс он.
— Я говорила. Все двенадцать дней. Ты не слышал.
— Но уехать вот так… это слишком.
— А привезти на месяц четверых человек, не спросив меня, — нормально?
Он не нашёлся с ответом.
Мы не бросились мириться. Не было объятий и громких примирений. Ничего не стало «как раньше».
Сейчас Тарас ночует в гостиной. Мы общаемся коротко и по делу: кто оплатит коммуналку, кто купит хлеб. Галина звонит ему каждый вечер. Через стену я слышу её голос — она рассказывает знакомым, как невестка «сбежала от мужа на курорт». В её версии нет ни бесконечной готовки, ни вымотанных ночей, ни моих двадцати двух тысяч гривен.
А я сплю в спальне одна. В тишине. Меня никто не поднимает на рассвете. Никто не делает замечаний по поводу нарезанного лука.
Скажите, я правда перегнула, улетев тогда? Или если муж не удосужился спросить — пусть сам разбирается с последствиями?