— выдохнул Олег, потирая переносицу. — Мария, что произошло?
— Произошло то, что наш выдержанный сыр отправился на корм дворовым псам, а твои кактусы внезапно переехали к герани — видимо, обсуждать философию бытия, — невозмутимо ответила Мария. — И, к слову, твоя мама уверена, что я морю тебя голодом и держу в ежовых рукавицах.
— Олежек, я же хотела как лучше! — всплеснула руками Оксана Леонидовна. — Мне хотелось уюта! Чтобы занавески висели как положено, а не болтались, будто в кочующем цирке. Я, между прочим, новые купила. На свою пенсию! С люрексом!
Слово «люрекс» прозвучало как сигнал тревоги. Мария едва заметно поёжилась. Её спокойный интерьер в холодных серо-белых оттенках уже пережил нашествие кружевных салфеток, которые свекровь рассредоточила по всем горизонтальным поверхностям — даже системный блок не избежал участи быть «приукрашенным». Блестящие шторы стали бы последним ударом по её зрению и нервной системе.
— Мам, спасибо, правда, — осторожно произнёс Олег, пытаясь проскользнуть в комнату, — но нам нравятся те, что уже висят.
— «Нам»? — прищурилась Оксана Леонидовна. — Или всё-таки Марии? Олег, ты с детства ведомый. Помнишь, как в садике девчонка заставила тебя песок пробовать? История повторяется. Тогда был песок, теперь — унылые шторы без блеска.
Вечер прошёл под знаком хрупкого перемирия. Все расположились в гостиной и делали вид, что увлечены старой комедией. На экране герои суетились и падали, а в комнате отчётливо тикали настенные часы — их свекровь тоже «подкорректировала», потому что они, по её словам, «убегали вперёд на три минуты, а порядок должен быть абсолютным».
В комнату заглянула шестнадцатилетняя Анна — вихрь в растянутой футболке и с бутербродом в руке.
— Мам, а почему у нас в туалете теперь пахнет «альпийской свежестью»? Я от этого аромата чихаю без остановки.
— Это бабушка внесла вклад в общее благо, — спокойно пояснила Мария. — Теперь свежесть сопровождает нас повсюду. Даже там, где её никто не заказывал.
Оксана Леонидовна поджала губы.
— Нынешняя молодёжь избалована. Мы в своё время веточку хвои поставим — и счастливы. И ничего, людьми выросли. А у вас квартира большая, а тепла нет. Душевности нет.
— Мам, какая душевность в апреле? — попытался разрядить обстановку Олег. — Весна, авитаминоз. Поедем скоро на дачу — там и грядки, и романтика.
— Кстати о даче, — глаза свекрови загорелись. — Я решила: в этом году сажаем не только зелень. Тридцать кустов помидоров. Рассада уже стоит на подоконнике в большой комнате.
Мария резко выпрямилась.
— На каком подоконнике? Там мои орхидеи.
— Я твои… цветочки аккуратно сложила в коробки и убрала в кладовку, — невозмутимо сообщила Оксана Леонидовна. — Им солнце вредно, они же из тропиков. А томатам нужен свет. Это жизнь, Мария. Это пища!
Вот тут дипломатия закончилась. Орхидеи, которые Мария холила годами, которые упрямо цвели вопреки всему, теперь стояли в темноте ради гипотетического урожая.
Мария поднялась. В её взгляде появилось то самое выражение, которое возникает у женщины, когда терпение официально объявляет о банкротстве.
— Оксана Леонидовна, — тихо произнесла она, и голос её звучал опасно спокойно. — Я ценю ваш энтузиазм относительно помидоров. Но сейчас мы возвращаем орхидеи на место. А рассада переедет в вашу комнату. На комод.
— Там же темно! — вспыхнула свекровь.
— Значит, помидоры закалятся и вырастут с характером, — отрезала Мария. — И ещё. Завтра мы идём в магазин.
— Зачем? — удивился Олег.
— За новым сыром. И за шторами без люрекса. А вы, Оксана Леонидовна, пойдёте со мной — чтобы увидеть, сколько стоит то, что вчера досталось собакам.
Свекровь уже раскрыла рот, чтобы возмутиться ценами, но натолкнулась на взгляд Марии. В этом взгляде читались и неоплаченные счета, и дедлайны по работе, и то бесконечное терпение, которое только что разбилось, словно хрустальная ваза.
Утро началось неожиданно. Мария проснулась от шорохов и запаха чего-то жарящегося. Из кухни доносился бодрый голос:
— Олег, не заходи сюда! Я полы воском натёрла! Будет как в музее!
Мария вышла в коридор. Оксана Леонидовна, в старой футболке сына, стояла на коленях и старательно втирала в ламинат пахнущую мёдом субстанцию.
— Нашему ламинату воск противопоказан, — устало сказала Мария. — Он станет скользким, как каток.
— Зато блестит! — радостно отозвалась свекровь. — И аромат чудесный. Соседка сказала, что так деньги в дом привлекаются.
Мария посмотрела на часы. Семь утра. Суббота. В это время приличные люди ещё видят сны, а не устраивают фигурное катание по собственной квартире.
— План меняется, — твёрдо сказала она. — Сегодня едем в мебельный центр. Нам нужен стеллаж.
— Ещё один? У вас мебели и так больше, чем людей, — пробормотала Оксана Леонидовна, поднимаясь.
— Для рассады. Поставим его на балконе, организуем подсветку и тепло. Ваши помидоры будут расти в комфорте. А мои орхидеи останутся на подоконнике. Это называется разделением территорий. Почти как в большой политике.
Поездка оказалась испытанием на выносливость. Свекровь подвергала сомнению каждый предмет.
— Этот стул слишком мягкий — спина испортится. Этот чересчур жёсткий — как в казарме. Шкаф из опилок! Разве это мебель? Вот у нас в селе комод дубовый — трое мужиков еле сдвигают.
— Мам, мы живём в городе, — терпеливо повторял Олег, толкая тележку. — Нам важна практичность.
— Практичность, — фыркнула она. — Практичность — это когда в шкаф можно забраться и переждать любую катастрофу, — начал было Олег, но Оксана Леонидовна уже набрала в грудь воздух, готовясь возразить с куда более впечатляющим примером.