— Это что на тебе снова? То самое серо-бурое недоразумение? Третий год, Оксана. Третий. Ты вообще в зеркало заглядываешь или решила окончательно поставить на себе крест? — Раиса брезгливо подцепила двумя пальцами край моего домашнего платья, словно держала не ткань, а сомнительную салфетку из придорожной забегаловки.
Я замерла у стола с чайником в руке и наблюдала, как над тарелками с супом поднимается пар. На кухне пахло жареными котлетами, укропом и вишнёвым компотом. Субботний день, Днепр, двухкомнатная квартира моей бабушки — и всё по привычному сценарию: свекровь восседает у окна, будто на почётном месте, муж с видом человека, которого отрывают от великой миссии, хотя на деле он просто жует.
— Раиса, — произнесла я негромко, — уберите, пожалуйста, руки от моего платья.
— Слышал, Тарас? Уже огрызается. А я ведь ей добра желаю. Ты на неё посмотри. Ни лица, ни волос, ни взгляда. В сорок лет женщина должна выглядеть женщиной, а не кассиршей после ночной смены.
— Я и есть после ночной смены, — спокойно ответила я. — Вчера вернулась в половине первого. А в семь утра встала варить вашему сыну суп.
Тарас нехотя оторвался от тарелки и поднял глаза.
— Ну не начинай, а? Только сели спокойно пообедать.
— Спокойно? — переспросила я, удивившись тому, насколько ровно звучит мой голос. — Это у вас называется спокойно? Твоя мать перебирает мою одежду, а ты предлагаешь молчать?
— Господи, почему ты сразу заводишься, — протянула свекровь. — С тобой невозможно слова сказать. Любое замечание — как трагедия. Вот поэтому ты себя и запустила. Ни ребёнка, ни толком устроенного дома, ни внешнего лоска. Всё какое-то… недоделанное.
В груди шевельнулось старое, до оскомины знакомое ощущение. Даже не обида — изматывающая усталость. Та самая, когда не хочется ни спорить, ни повышать голос, а мечтаешь лишь об одном — чтобы люди вместе со своими репликами растворились в тишине.
— Тарас, — сказала я, не сводя с него взгляда, — скажи матери одну простую вещь. Кто оплачивает коммуналку за эту квартиру?
— Не по новой. По фактам. Скажи, кто платит за коммунальные услуги, интернет, продукты и твои таблетки от желудка, потому что ты снова неделю питался копчёностями под пиво.
— Оксана, ты сейчас устраиваешь показательное выступление перед мамой?
— Тебе неловко перед мамой? А мне пятнадцать лет неловко не было? Когда она каждую субботу приезжает с инспекцией? Проводит пальцем по полкам, пересчитывает ложки, заглядывает в кастрюли, а потом сообщает, что у меня и лицо не такое, и голос не тот, и жизнь неправильная?
Раиса откинулась на спинку стула и усмехнулась.
— Я приезжаю, потому что у сына должна быть семья, а не общежитие. У тебя всё кое-как. Полы липкие, шторы старые, сама — будто из районной поликлиники. Раньше хоть ресницы красила. А теперь? Уселась бабой на шею моему сыну и решила, что раз квартира бабушкина, то тебе всё дозволено.
— Моему сыну, — повторила я тихо. — Хорошо. Тогда ещё один вопрос. Ваш сын за последние полгода хоть раз сам оплатил продукты на неделю?
Тарас с раздражением отложил ложку.
— Ты чего добиваешься? Чтобы я перед мамой отчитывался?
— Нет. Чтобы ты однажды просто сказал правду.
— Правда в том, — перебила свекровь, — что ты стала тяжёлой, скучной, вечно недовольной. Мужчина возвращается домой, а его встречает жена с лицом аудитора на проверке. Кто это выдержит? Женщина должна вдохновлять.
В этот момент Тарас промокнул рот салфеткой, посмотрел на меня холодно и усмехнулся — неприятно, почти презрительно.
— А мама права. Ты себя видела? Опустела. Ни тепла, ни лёгкости. Всё время будто чужая. С тобой даже говорить — словно отчёт слушать.
Я аккуратно поставила чайник на стол.
— Да, — сказал он уже твёрже, ощущая за спиной поддержку матери. — Раньше ты была живее. Сейчас в тебе ничего женского не осталось. Возвращаешься домой — и сразу разговоры про деньги, счета, работу. Мужчине нужна нормальная жена, а не вечно измотанная тётка.
— Нормальная жена? — я даже улыбнулась. — То есть женщина, которая работает на двух работах, тянет быт, терпит твою мать, а по вечерам ещё должна порхать по квартире в кружевном фартуке?
— Это не я передёргиваю. Это вы пятнадцать лет внушаете мне, что я какая-то недоженщина. Только почему-то забываете, на чьей территории читаете свои лекции.
Раиса резко поставила чашку на блюдце.
— Не смей так разговаривать при мне. Я старше тебя.
— И что? Возраст автоматически даёт право на хамство?