— Возраст позволяет мне видеть, что ты моему сыну жизнь искалечила. У нормальных людей уже внуки в школу ходят, а у вас — пустота. Он мрачный ходит, в доме уюта нет, жена — серая мышь. Конечно, мужчина остынет.
Я медленно перевела взгляд с неё на него, всматриваясь в их лица, словно пыталась впервые разглядеть, кто передо мной на самом деле.
Я перевела взгляд с неё на него и в ту же секунду ясно осознала: они устроились на моей кухне, уплетают мой суп, в квартире, доставшейся мне от бабушки, и вдвоём последовательно внушают мне, что лишняя здесь именно я.
— Ясно, — произнесла я спокойно. — Тогда теперь послушайте меня.
— Ой, началось, — демонстративно закатила глаза Раиса.
— Нет, Раиса. Всё началось у вас пятнадцать лет назад. А сейчас это заканчивается.
Я повернулась к кухонному гарнитуру, выдвинула нижний ящик и достала тяжёлую чугунную сковороду. Ладонь не дрогнула. Она всё ещё хранила тепло, от неё тянуло жареным луком. Тарас насторожился.
— Смотри внимательно, — ответила я ровным голосом.
Подойдя к столу, я остановилась напротив него и со всей силы опустила сковороду на дубовую столешницу рядом с его тарелкой. Удар прогремел так, что в серванте звякнула посуда. Тарелка разлетелась вдребезги, бульон выплеснулся Тарасу на рубашку, ложка со звоном покатилась по полу. Раиса тонко вскрикнула, по-птичьи, а Тарас вместе со стулом отшатнулся назад и, потеряв равновесие, рухнул на пол.
— Ты с ума сошла?! — закричала Раиса, прижимая ладони к груди.
Тарас уже отползал под стол, прикрывая голову руками.
Я посмотрела на него сверху вниз и неожиданно поняла: ни любви, ни жалости во мне больше нет. Пусто. Только холодная ясность.
— Нет, Тарас. Это ты только что показал, кто ты такой. Мужчина, который поучает жену «женственности», прячась под столом в луже компота. Очень убедительно.
— Оксана, хватит, — прохрипел он. — Ты перегибаешь. Мы же просто обсуждали.
— Это вы обсуждали. А я пятнадцать лет молчала. Теперь говорю я. У вас сорок минут, чтобы собрать вещи и покинуть мою квартиру.
— Ты не имеешь права! — взвилась Раиса. — Он твой муж!
— Пока ещё. Формально. А квартира — моя, добрачная. Хотите, зачитаю номер выписки из реестра? Или сразу позвоню участковому и объясню, что двое граждан отказываются освободить жильё собственницы?
Тарас выбрался из-под стола — бледный, в пятнах супа.
— Чего ты так разошлась? Ну мама ляпнула лишнего. Я тоже. Но это же не повод устраивать представление.
— Представление? Тарас, представление — это ты. Я тащу домой пакеты из «Пятёрочки», по ночам доделываю таблицы на подработке, с утра стою у плиты, а ты рассказываешь, что тебе не хватает лёгкости. Так вот — лёгкость сейчас будет. Без тебя.
— Не кипятись, — он уже пятился к коридору. — Давай спокойно. Мама сейчас уйдёт, а мы вечером всё обсудим…
— Нет. Уйдёшь ты. И мама. Вместе. Символично, правда? Наконец отправишься туда, где тебе действительно уютно — под мамино крыло.
— Неблагодарная. Да мой сын тебя из грязи вытащил.
— Из какой именно? Из моей собственной квартиры? С работы? Из оплаты ваших лекарств, когда он о них забывал? Напомнить, кто в прошлом ноябре вызывал вам капельницы на дом? Тоже ваш сын?
Она запнулась, но тут же перешла на визг:
— Вот, Тарас, слышишь? Всё по гривне пересчитывает. Не жена, а бухгалтерия.
— Конечно пересчитываю, — ответила я. — Потому что кто-то обязан жить в реальности. Тарас, время пошло. Тридцать девять минут.
Он переводил взгляд с матери на меня, на осколки тарелки, и вдруг заговорил другим, липким тоном:
— Оксана, ну перестань. Я понимаю, ты устала. Давай завтра куплю цветы, сходим куда-нибудь. Без мамы. Чего ты заводишься из-за пустяков?
— Пустяки — не то, что ты сказал. Пустяки — это тот брак, который существует только в твоей голове. Где жена обязана тянуть всё молча, а мужу позволено унижать её, если у неё нет сил красить ресницы к борщу. Собирай вещи.
Собирались они ровно сорок минут. Раиса нарочито хлопала дверцами шкафов, шипела, что я «прокляну этот день», Тарас носил пакеты, делая вид, будто это всего лишь пауза. В коридоре он задержался.
— Последний раз спрашиваю. Ты правда нас выгоняешь?
— Вас? Нет. Я просто закрываю дверь.
— Семья — это когда тебя не ломают в собственном доме. Всё, Тарас. Ключи на тумбу.
— У меня регистрация…
— Временная регистрация завтра станет твоей заботой. Ключи.
Он положил связку так, будто сдавал оружие. Я дождалась, пока лифт увезёт их вниз, и лишь тогда прислонилась затылком к двери. В квартире воцарилась такая тишина, что было слышно, как в ванной капает кран. От этой тишины подкосились ноги.