— Вероника, ты что, издеваешься? Я тебе уже в третий раз объясняю: в субботу соберётся восемнадцать человек. Восемнадцать! Акулина из Киева, Александр с семьёй, Ростислав с Ириной, Дарина с мужем. Мой юбилей не в забегаловке празднуют, а дома, — голос Ларисы гулко отражался от кафеля, будто на кухне выкрутили на максимум старую колонку.
Вероника поставила кружку в раковину и не сразу обернулась. За окном на стоянке лежал серый мартовский снег, подтаявший и перемешанный в грязную кашу, где вязли и машины, и люди. Пейзаж был без прикрас — как и её жизнь в последние годы.
— Я не издеваюсь, Лариса. Я просто говорю, что у меня нет ни сил, ни времени кормить восемнадцать человек. У нас двухкомнатная квартира, а не столовая при администрации.
— Опять ты за своё, — Лариса всплеснула руками. — Пять салатов, два горячих блюда, нарезка, торт. Так живут нормальные семьи. Я всю жизнь так делала.
— Вот и продолжайте, — ровно ответила Вероника. — Только без моего участия.
Из коридора показался Мирослав. Он не столько вошёл, сколько возник в дверях — с видом человека, который надеется потом сказать, что его втянули случайно.
— А происходит то, что твоя жена считает мой день рождения обузой, — отчеканила Лариса. — Видите ли, принять родню — непосильная ноша.
— Я сказала другое, — Вероника посмотрела на мужа. — Я сказала, что не собираюсь двое суток торчать у плиты, потом бегать с тарелками, а ночью оттирать духовку, пока все обсуждают, какая я стала «резкая».
— Вероника, ну зачем так, — устало произнёс Мирослав. — Юбилей ведь раз в жизни. Ларисе шестьдесят шесть.
— К счастью, раз в жизни. Если бы ежегодно по такому сценарию — меня бы уже вперёд ногами вынесли.
— Ты переходишь границы, — процедила Лариса. — Ты вообще понимаешь, с кем разговариваешь?
— Прекрасно понимаю. С человеком, который не просит, а распоряжается. И уверен, что чужое время ничего не стоит.
— Чужое? — Лариса прищурилась. — Я тебе чужая после двенадцати лет брака?
— Когда нужна помощь — своя. Когда речь об уважении моих границ — сразу чужая. Очень удобная позиция.
Мирослав дёрнул плечом:
— Вероника, ну хватит. Что сложного? Салаты можно сделать в пятницу, мясо — в субботу. Мы подключимся.
— «Мы» — это кто? — она повернулась к нему всем телом. — Ты, который на прошлый Новый год после второй рюмки ушёл «на пять минут прилечь» и очнулся в час ночи, когда я одна мыла гору посуды? Или Юлия, которая способна только сказать: «Я бы добавила укропчик»?
— Юлию не трогай, — мгновенно вспыхнула Лариса. — У неё дети.
— А у меня что, запасная спина и дополнительные руки?
— Ты в офисе работаешь, не в шахте, — отрезала Лариса. — Не надо изображать загнанную клячу.
— Благодарю за оценку. Тогда повторю: никакого юбилея у нас дома не будет. И готовить я не стану.
На мгновение повисла тишина — напряжённая, как воздух перед коротким замыканием.
— Мирослав, ты слышишь? — повысила голос Лариса. — Твоя жена меня выгоняет.
— Вероника, ты перегибаешь, — сказал он, избегая её взгляда. — Можно же было договориться спокойно.
— Я и говорю спокойно. «Нет» — это нормальное слово. Просто в вашей семье его никогда не воспринимали всерьёз.
Следующие пять дней квартиру заполнила особенная тишина — от неё устаёшь сильнее, чем от громкого скандала. Мирослав демонстративно покупал готовые котлеты, шуршал упаковками и всем видом показывал личную драму: жена больше не функционирует как сервис. Лариса перебралась к дочери, но и оттуда умудрялась отпускать колкости. Юлия присылала в мессенджер длинные сообщения, где слово «мама» встречалось чаще, чем здравый смысл.
«Ты вообще подумала, как ей больно?»
«Неужели трудно один раз в год почувствовать себя семьёй?»