Лариса прикрыла глаза.
— Не язви. Голова раскалывается.
— Тогда обойдёмся без лишних разговоров. Я привезла вещи и бульон.
— Нет, конечно. Подобрала у первого встречного на остановке.
Лариса даже хмыкнула, но почти сразу скривилась от боли.
— Всё у тебя с ехидцей.
— А как по‑другому? Если без этого — я бы уже давно сорвалась на крик.
Вероника разлила бульон по стакану и протянула. Лариса сделала несколько глотков, помолчала и негромко поинтересовалась:
— С утра был. Посидел минут десять и умчался на работу.
— Позвонила. Сказала, что ей тяжело на это смотреть.
В этом коротком «понятно» уместилось больше, чем в бесконечных семейных разговорах за прошедшие десять лет.
Когда настал день выписки, Юлия внезапно оказалась страшно занятой. То дети, то мастер чинит ванную, то муж недоволен, то у младшего кашель — а пожилому человеку, разумеется, нужен покой.
Вечером Мирослав сидел на кухне, крутил в пальцах ложку и, не поднимая глаз, произнёс:
— Я не знаю, как быть. Сиделку нанять? Это дорого. Да и Лариса чужих не переносит.
— А меня, выходит, переносит? — спокойно уточнила Вероника.
— Я и не начинала. Это вы начинаете, когда вам удобно.
Он впервые за вечер посмотрел на неё — без привычного раздражения, растерянно.
— Вероника, серьёзно. Что делать?
Она всмотрелась в его лицо и вдруг отчётливо осознала: самыми беспомощными здесь были вовсе не женщины. Самый беззащитный — тот, кому годами было комфортно ничего не решать.
— Заберём к нам, — твёрдо сказала она.
— Да. Но сразу обозначим границы. Я не прислуга, не громоотвод и не бесплатная сиделка. Я помогаю человеку восстановиться. Если начнутся распоряжения, претензии и попытки сесть мне на шею — всё закончится в тот же день.
— Благодарить не меня надо. Лучше научись хоть что‑то решать без Ларисы и жены по бокам.
Первые дни дома Лариса вела себя тихо. Потом всё стало возвращаться на круги своя.
— Вероника, каша слишком густая.
— Вероника, на полке пыль.
— Салфетки лежат в ящике.
— Вероника, открой окно.
— Оно открыто. Вы просто не заметили.
На четвёртый день Вероника остановилась в дверях и ровным, без крика голосом произнесла:
— Давайте договоримся. Вы здесь, потому что вам нужен уход. Я готовлю, стираю, слежу за таблетками и вожу вас к врачу. Но контролировать, как я живу, и руководить мной вы больше не будете. Если что‑то не устраивает — звоните Юлии. Вдруг у неё внезапно исчезнут все обстоятельства.
— Ты разговариваешь резко.
— Я всего лишь сказала про пыль.
— Нет. Вы проверили, работает ли старая схема. Не работает.
Лариса долго молчала, а затем неожиданно кивнула.
После этого в квартире впервые стало легче дышать. По вечерам Лариса сидела на кухне и неторопливо чистила овощи — чтобы не ощущать себя предметом мебели. Вероника готовила ужин, слушала, как в комнате бормочет телевизор, и понимала: тишина — это когда тебе не приходится постоянно оправдываться за своё «нет».
Однажды Лариса сама заговорила:
— Моя свекровь была хуже меня. Гораздо. Пальцем по полкам проводила, при гостях заявляла, что я варю щи как квартирантка. Я тогда думала: вот вырасту, буду знать, как правильно. А вышло — просто передала дальше то, что сама терпела.
— Семейная эстафета по унижению, — заметила Вероника.
— Похоже на то. И знаешь, что самое противное? Я искренне считала, что держу семью. А на деле только всех строила.
— Кому‑то это было очень удобно.
— А о ком ещё. Прекрасная позиция — стоять между матерью и женой, ничего не решать и потом вздыхать, что женщины сложные.
— Я слышала, как он на балконе говорил Юлии: «Вероника поворчит и всё равно сделает». Ты знала?
Вероника замерла с полотенцем в руках.
— Нет. Но это на него похоже.
— А я, старая дура, только в больнице поняла, кто приехал ко мне сразу, а кто нашёл уважительные причины.