Я положила телефон экраном вниз. Рядом стоял стакан с тёплым чаем — лаванда и чабрец. Дмитрий усмехался и называл этот сбор «аптечным веником».
Я была уверена: он перезвонит. Как только осознает, во что всё это уже вылилось.
Семейный обед состоялся через неделю — в общей столовой пансионата. В воздухе висел запах компота и варёной курицы. Длинный стол, сдвинутые стулья.
Я пришла. Принесла морковный салат с черносливом — тот самый, который когда-то хвалила Ганна. Три года я приносила варенье и закуски. Три года держала улыбку.
Дети стучали ложками по тарелкам. Екатерина рассуждала об ипотеке. Дмитрий раскладывал по тарелкам котлеты. Во главе стола сидела Ганна — прямая, будто накрахмаленная.
Я почти не притронулась к еде.
Через некоторое время Ганна поставила на стол стакан с компотом, перевела взгляд на Екатерину и заговорила — громко, так, чтобы услышали все, словно это было сказано между прочим:
— Я Дмитрию давно говорила: женился бы на своей — и не было бы в доме чужих. Посторонняя она нам, ты же понимаешь, Екатерина. Своя — это своя.
Я аккуратно положила вилку на край тарелки.
Беззвучно. Поднялась со стула.
Екатерина уставилась в тарелку. Дмитрий застыл. Даже дети перестали греметь приборами.
— Ганна, — произнесла я спокойно.
Так тихо, что за столом стало слышно только дыхание.
— С первого числа пансионат оплачиваете сами.
Я развернулась и направилась к выходу.
Дверью не хлопнула — не было нужды.
В коридоре резко пахло хлоркой. На улице я задержалась на минуту, чтобы вдохнуть холодный воздух.
Пока шла к машине, думала: я злюсь на неё? Нет. Я сержусь на себя — за три года банок со смородиновым вареньем и за то, что ни разу не произнесла вслух то, что чувствовала. Она не понимала, что причиняет боль. Потому что я молчала, называя это выдержкой. А по сути — разрешала.
Апрель стоял холодный, почти зимний.
**Четыре дня звонков**
Первым набрал Дмитрий — похоже, прямо из столовой. За его спиной кто‑то говорил, звенела посуда.
— Ларис, ну что это такое… мама расстроилась, дети всё видят…
— Я еду домой, Дмитрий.
Вечером он позвонил снова. Говорил о «нервах», о «давлении», о том, что она «взрослый человек».
— Я тебя слышу, Дмитрий.
На следующий день он заговорил о деньгах:
— У меня нет такой суммы. Двадцать восемь тысяч — это почти полторы зарплаты…
— Это ваша семья, Дмитрий.
— А мы с тобой — не семья?