Позвонила я в тот же день. Записалась на четверг к десяти утра. На работе отпросилась под предлогом визита в поликлинику. Ростиславу ничего говорить не стала. И от этого умолчания внутри стало тревожно. Раньше я делилась с ним всем — до самых пустяков. А тут промолчала, и это молчание ощущалось как камешек в кармане: крошечный, но постоянно напоминающий о себе.
В среду вечером Ростислав поинтересовался:
«Завтра. Хотела сначала очки найти, без них текст слишком мелкий».
И всё. Он не давил, не устраивал сцен. Вернее, волнение в нём чувствовалось, но не как у человека, которого подводят, а как у того, кто выжидает. Спокойно, расчётливо. Он стоял у раковины, мыл посуду, а я смотрела на его спину — широкую, в клетчатой рубашке. Спину, рядом с которой я засыпала двенадцать лет подряд.
Утро было пасмурным. Октябрь, моросящий дождь: зонт вроде бы ни к чему, но через несколько минут куртка темнеет от влаги. Я вышла из метро на Первомайской и прошла пару кварталов. Офисное здание из жёлтого кирпича, третий этаж. На двери табличка: «Алла, юридические услуги». Буква «М» когда-то была, но теперь висела перекошенной, будто забытая.
В коридоре пахло кофе и сухой бумагой — как в библиотеке. На стене висел календарь за прошлый год. Из кабинета раздалось:
Алла оказалась невысокой женщиной с коротким седым каре. Очки на цепочке лежали у неё на груди. Руки — маленькие, сухие, ногти аккуратно подстрижены, без лака. Она не улыбнулась и не стала предлагать чай — просто указала на стул.
«Присаживайтесь. Что у вас?»
Кожаный стул оказался холодным. Я достала из сумки синюю пластиковую папку и положила перед ней. Алла надела очки и раскрыла документы.
Я слушала настенные часы — большие, с белым циферблатом. Секундная стрелка двигалась рывками, будто через усилие. Тик. Тик. Тик. За окном прогремел трамвай, стекло едва заметно задрожало.
Алла внимательно читала, перекладывая страницы по одной, словно раскладывала пасьянс. Иногда возвращалась к предыдущим листам. Один раз сняла очки, потерла переносицу и снова водрузила их на место. На седьмой странице задержалась дольше.
Я крутила кольцо на пальце.
«Муж дал на подпись?»
«Сказал, что рефинансирование ипотеки. Банк якобы потребовал».
Она посмотрела на меня поверх оправы. В её взгляде не было ни жалости, ни раздражения — только профессиональная сосредоточенность. Так, наверное, смотрит хирург перед разрезом.
«Ярина, в папке три документа. Сейчас разберём каждый. Слушайте спокойно и не торопитесь с выводами. Хорошо?»
Я кивнула. Ладони вспотели, я незаметно вытерла их о джинсы.
«Первый документ — брачный договор. Составлен грамотно, явно под конкретную задачу. Суть такова: квартира по адресу Комсомольская, двадцать три, квартира сорок один, переводится из совместной собственности в личную собственность вашего мужа, Ростислав. Полностью. Без какой-либо компенсации вам».
Я приоткрыла рот, но слов не нашлось.
«Подождите, это ещё не всё.
Второй документ — нотариальное согласие на продажу этой квартиры. Вы подтверждаете, что супруг вправе продать её на любых условиях, по своему усмотрению, без дополнительного уведомления вас. Минимальная цена не оговаривается. Полная свобода действий и по срокам тоже».
Часы продолжали отбивать секунды. Снова прогрохотал трамвай — возможно, тот же самый, только в обратную сторону.
«Третий документ — заявление об отказе от права на обязательную долю при расторжении брака. Подписав его, вы лишаетесь возможности претендовать на квартиру даже в случае развода. И даже если брачный договор будет оспорен, это заявление послужит страховкой. Для него, не для вас».
Алла аккуратно сложила бумаги в папку, выровняв края, и положила руки на стол.
«К рефинансированию это не имеет отношения. Ни один банк не требует брачный договор для снижения ставки. Вас вводят в заблуждение».
Я сидела неподвижно. Стул перестал ощущаться холодным — вообще исчезли какие-либо ощущения. Будто из меня вынули всё содержимое, оставив пустую оболочку на кожаном сиденье в кабинете на Первомайской.
«Ярина. Вы меня слышите?»
Я опустила взгляд на руки. Кольцо поблёскивало — простое, золотое, без камней. Мы выбирали их вместе, в Киеве, в маленьком магазинчике, где продавец назвал нас «голубками». Мне тогда было двадцать шесть, Ростиславу — двадцать девять. Он вынес меня на руках от магазина до метро, а я смеялась так громко, что прохожие оборачивались.
«Сколько стоит квартира?»
«Для точной суммы нужна оценка. Но район хороший, третий этаж, площадь — если верить документам — шестьдесят два квадратных метра. По нынешним ценам это примерно восемь с половиной миллионов гривен. Возможно, девять».
«Половина принадлежит мне?»
«Да. Квартира приобретена в браке, ипотека оформлена на двоих. У вас равные права. Пока вы не подпишете вот это».
Она слегка постучала пальцем по папке. Ноготь глухо щёлкнул по пластику.
«Скажите прямо. Он собирается продать квартиру и уйти?»
Алла выдержала паузу. Лишних слов она не любила.
«Я не могу знать, чего хочет ваш муж. Но эти документы дают ему возможность продать ваше общее жильё, забрать всю сумму и оставить вас с ребёнком ни с чем. И всё это — на законных основаниях, если вы поставите подпись».