«Ярина, ты всё истолковала неправильно».
«Неправильно — это как? Брачный договор, где квартира полностью переходит тебе? Моё согласие на продажу без уведомления? Отказ от доли при разводе? Что именно я, по-твоему, исказила? Объясни».
Он откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди. Я знала этот жест. Закрытая оборона — тихая, упрямая, привычная.
«Кто тебе это внушил? Наталья?»
«Неважно, кто. Важно — что написано в бумагах».
«Это всего лишь черновик. Предварительная версия. Я собирался всё разъяснить».
«Когда? После моей подписи?»
Он поднялся и стал мерить шагами кухню — три шага в одну сторону, три обратно. Восемь квадратных метров не давали разгуляться.
«Ты мне не доверяешь».
И в этот момент я едва не дрогнула. Эти слова всегда попадают точно в цель. За двенадцать лет доверие стало чем-то автоматическим, почти инстинктом. Как дыхание. Когда слышишь «ты мне не доверяешь», внутри всё сжимается. Хочется оправдаться, сказать: «Нет, конечно, доверяю, прости». Хочется стереть из памяти юриста, папку с документами, просто закрыть глаза.
Но я перевела взгляд на тетрадь. На задачу про поезда.
И поняла: состав уже отправился из пункта А. Остановки больше не будет.
«Ростислав. Я доверяла тебе. Двенадцать лет. А ты подложил мне бумаги, после которых я остаюсь без квартиры. Ни с чем. С ребёнком. И назвал это формальностью».
«Я не собирался всё так обставлять».
Я выключила плиту, сняла кастрюлю и аккуратно поставила её на подставку. Двигалась спокойно, даже удивительно спокойно. Пальцы не дрожали.
«Кто готовил документы?»
«Ростислав. Кто именно?»
«Юрист. Один знакомый. Он сказал, что так будет проще, если…» Он осёкся.
Он медленно опустился на корточки и прислонился спиной к шкафу, будто внезапно лишился опоры. Потёр лицо ладонями — долго, с нажимом. Когда убрал руки, щеки горели.
«Я хочу уйти. Мне нужно уйти. Но я не знал, как сказать. Решил, что если сначала уладить вопрос с квартирой, потом разговор будет легче. Без суда, без раздела. Просто разойтись».
«Просто? Ты получаешь квартиру. А мне что остаётся — полотенце с вишнями?»
«Я бы выплатил тебе деньги».
«Сколько? Из девяти миллионов гривен? Миллион? Два? Потому что я подписала бы и даже не знала настоящую стоимость?»
Ответа не последовало.
Из комнаты Софии донеслось:
«Мам, я есть хочу!»
«Сейчас, зайка. Пять минут».
Я снова посмотрела на Ростислава. Он всё так же сидел на корточках у шкафа. Крупный, широкоплечий, с залысинами у висков. Мой муж. Двенадцать лет.
«Хочешь уйти — уходи. Но квартиру будем делить по закону. Через суд, через оценку, как положено. У меня есть юрист. У тебя, как вижу, тоже. София останется со мной. И четыре с половиной миллиона гривен — тоже. Или вся квартира, если суд решит, что ребёнку нужно жильё».
«Я ещё не договорила. Завтра заберёшь вещи. Или послезавтра — мне всё равно. Можешь поселиться у своего знакомого юриста. Или у той, ради которой по будням одеколон. Мне всё равно. Эти документы я оставлю у себя. Юрист сделала копии. Попробуешь провернуть что-то с квартирой без моего согласия — я узнаю. И суд узнает».
Он смотрел на меня снизу вверх.
«Нет. Я просто прочитала мелкий шрифт».
Он ушёл в комнату. Я накормила Софию — гречка, котлета, компот из сухофруктов. Она болтала о дробях, о том, что три четвёртых больше двух, и что теперь всё ясно, потому что Лариса нарисовала на доске пиццу.
Я слушала, кивала и думала о том, что три четвёртых действительно больше двух. И что половина квартиры — это не «формальность».
Ростислав съехал в субботу. Два чемодана и спортивная сумка. София была у моей мамы — я отвезла её заранее, чтобы она ничего не видела.
Он стоял в прихожей в куртке, с ключами в ладони.
«Второй комплект оставь».
Он положил их на тумбочку — рядом с вазой, где стояли сухие колоски. София собрала их осенью в парке.
«Я буду звонить Софии».
«Разумеется. Она твоя дочь».
Он будто хотел что-то добавить, но передумал. Вышел. Дверь закрылась тихо, без хлопка.
Я осталась стоять в прихожей и слушала, как его шаги гулко отдаются на лестнице. Наш подъезд — старый дом с высокими потолками. Звук тянулся долго, потом внизу хлопнула входная дверь.
Я посмотрела на руку. Кольцо — гладкое, золотое, без камней. Киев, двадцать шесть лет, «голубки», смех, переплетённые пальцы.
Сняла его медленно, словно разучилась это делать. Положила на тумбочку — рядом с его ключами и Софииными колосками.
Потом прошла на кухню и включила чайник.
Чай получился горячим и сладким — две ложки сахара, как я люблю. За окном падал первый снег — редкий, осторожный. Он таял, едва коснувшись земли.
В понедельник я пойду к Алле. Подам на раздел имущества. Заберу свою половину. Или всю квартиру — если суд решит, что ребёнку необходимо жильё. Буду выплачивать ипотеку. Работать. По вечерам решать с Софией дроби и читать ей перед сном книжку — обе страницы, теперь обе мои.
А синюю пластиковую папку за сорок гривен я убрала на верхнюю полку шкафа. Не выбросила. Пусть лежит. Как напоминание о том, что мелкий шрифт нужно читать всегда. Даже если руки в масле. Даже если любишь двенадцать лет. Даже если он говорит «формальность» и улыбается так, что хочется поверить.