Я поднялась со стула. Колени подкашивались, пришлось ухватиться за спинку. Алла даже не шелохнулась, не попыталась поддержать — просто внимательно наблюдала.
— Сколько с меня за консультацию? — спросила я.
— Две тысячи. Но присядьте ещё ненадолго.
Я снова опустилась на стул.
— Ничего не подписывайте. Вообще ничего из того, что он будет подсовывать, пока не принесёте мне. Если станет настаивать — скажите, что потеряли папку. Или были заняты. Тяните время. И откройте отдельный счёт, если его нет. Переведите туда хотя бы часть зарплаты. Тихо, без лишних слов.
— Вы считаете, дело дойдёт до развода?
— Человек, который готовит подобные бумаги, делает это не ради интереса.
На улице дождь уже закончился, но асфальт блестел влажным зеркалом. В лужах отражались тусклое небо и рыжеватый свет фонарей. Мимо пронеслись двое подростков на самокатах; один что-то крикнул, и звук быстро растворился в сыром воздухе.
Я остановилась на крыльце, сжимая в руках синюю папку.
Девять страниц. Двенадцать лет вместе. Шестьдесят два квадратных метра. Девять миллионов гривен. И невинное: «подпиши, пожалуйста, это формальность».
Я пошла по Первомайской — мимо аптеки, мимо «Пятёрочки», мимо детской площадки с жёлтой горкой. На площадке женщина размеренно катала коляску: туда-сюда, туда-сюда. Я смотрела на неё и думала: а ты знаешь, что подписал твой муж? Представляешь, что лежит у него в ящике стола?
Потом одёрнула себя. Не все такие. Не все.
На углу я зашла в кофейню. Попросила чёрный, без сахара. Терпеть не могу такой кофе, но сегодня хотелось именно горечи — чтобы во рту было то же, что и внутри.
Обожгла губы. И это почему-то показалось правильным.
Я достала телефон и открыла переписку с Ростиславом. Последнее сообщение: «Купи молоко 3,2, София на кашу». Всё обыденно, спокойно. Будто ничего не происходит. Будто он не протянул мне бумаги, после которых мы можем остаться без дома.
Пролистала выше. «Задержусь, заседание». Три недели назад, среда. «Люблю». Это в августе, когда мы ездили к его матери в Харьков. София носилась по саду с яблоками, Ростислав жарил шашлыки и улыбался. И написал «люблю», хотя я стояла рядом, в трёх шагах. Я тогда рассмеялась и показала ему экран. Он пожал плечами: «Ну и что? Мне нравится тебе писать».
Горло перехватило. И дело было не в кофе.
В кофейне я просидела минут сорок. За это время в голове сложилась мозаика: новый одеколон, частые задержки с сентября, сменённый «на всякий случай» пароль в телефоне. И та улыбка, с которой он протянул папку. Добрая, заботливая, спокойная. Вспомнив её, я почувствовала тошноту.
Я вышла и позвонила на работу — сказала, что останусь на больничном до вечера. Потом поехала домой.
Квартира встретила тишиной. София в школе, продлёнка до четырёх. Ростислав на работе. Я стояла в прихожей, и казалось, что стены смотрят на меня. Бирюзовая плитка в ванной — я выбирала. Обои в спальне — клеили вместе, споря и смеясь. Софийны рисунки на холодильнике. Книжная полка — наполовину моя, наполовину его. И на кухне, в ящике стола, под листком с рыжей собакой — те самые девять страниц, превращающие всё это в ноль.
Я выдвинула ящик. Взяла рисунок. Три человечка, собака и дом с синей крышей.
Девять лет. Третий класс. Послезавтра контрольная по математике. Она путается в дробях, и я обещала вечером позаниматься. А сейчас стою с её рисунком и думаю вовсе не о дробях. Не о каше. Не о хомяке, которого Юлия принесла на урок.
Я думаю о том, куда мы пойдём, если он продаст квартиру.
К маме — в однокомнатную на окраине, с потолками два тридцать и лифтом, который не работает с прошлой зимы? Снимать угол на мою бухгалтерскую зарплату — сорок семь тысяч, минус налог, минус продлёнка, минус продукты?
Я аккуратно вернула рисунок на место и задвинула ящик.
И именно тогда внутри что-то щёлкнуло. Словно вода, долго стоявшая у самого края, наконец перелилась. Без шума, без всплеска. Просто потекла.
Легче не стало. Но вместо паники появилось нечто твёрдое. Как кость. Как стена — только теперь моя.
— Что мне сделать, чтобы защитить свою долю?
— Приходите завтра. Я подготовлю план.
Потом я забрала Софию с продлёнки. Мы шли через парк, она прыгала по лужам в жёлтых резиновых сапогах и с восторгом рассказывала, что хомяка Юлии зовут Генерал. Я смеялась — искренне. А внутри уже шла тихая работа, незаметная, как корни, которые со временем поднимают асфальт.
Вечером Ростислав вернулся около семи. Снял куртку. Запах одеколона — уже привычный. Заглянул на кухню.
Я стояла у плиты. Гречка с котлетами. Софийна тетрадь раскрыта на задаче про поезда: «Из пункта А в пункт Б вышел поезд со скоростью…»
— Присядь, Ростислав. Нам нужно поговорить.
Он сел, потёр переносицу и улыбнулся — той самой улыбкой.
— Я показала документы юристу.
Улыбка не исчезла, но будто застыла. Как лужа, схваченная ночным холодом: сверху лёд, под ним — ещё вода.
— Зачем? — голос ровный, без интонации.
— Потому что это не рефинансирование. И ты прекрасно это понимаешь.
Повисла тишина. На плите тихо побулькивала гречка. Из комнаты Софии доносились звуки мультфильма — кажется, «Лунтик». Или «Фиксики». Я не вслушивалась.