Она сразу распознала этот номер. Даже спустя десять лет брака, месяц после развода и бесконечные попытки перестать вздрагивать от каждого сигнала телефона он всё равно был ей знаком. «Олег». Имя вспыхнуло на экране, и Мария ощутила, как к горлу подступает привычная дурнота. Не страх — нет. Это была злость, плотная, тяжёлая, которая за прошедший месяц никуда не делась, а лишь сжалась внутри, словно камень под рёбрами.
Она нажала кнопку ответа, не дав себе времени всё обдумать. И тут же пожалела.
— Мать говорит, ей счета за коммуналку пришли ещё неделю назад. Почему не заплатила? — голос бывшего мужа звучал так, будто они только вчера завтракали за одним столом и ничего не произошло. Всё то же будничное недовольство. Точно такое же, как раньше, когда она забывала купить его любимый йогурт или выбирала «не тот» режим на стиральной машине.
Мария застыла у окна своей новой съёмной однушки, за которую приходилось отдавать почти все деньги, вырученные от продажи старой машины. На подоконнике ютился худой фикус — единственное, что она забрала из их общей квартиры, не считая документов и пары сумок с одеждой.
— Алло? — раздражённо бросил Олег. — Ты меня слышишь? У неё пенсия маленькая, ты же знаешь.
Она знала. Всегда знала. Свекровь, Оксана, получала крошечную пенсию, мучилась от давления и артроза, жила одна в старой хрущёвке на окраине. И все восемь лет брака именно Мария вела её счета, покупала лекарства, мыла окна, возила по поликлиникам, занималась заменой газовой трубы, выясняла отношения с управляющей компанией и часами выслушивала рассказы о том, какой прекрасной была молодость и как всё теперь не так.
Она делала это не из особой привязанности. Просто считала, что так надо. Потому что Олег задерживался на работе, потому что «тебе ведь не трудно», потому что «она теперь и твоя мама тоже». Последнюю фразу он особенно любил. *Твоя мама*. Будто родство можно оформить одним словом.
Но в загсе, когда оформляли развод, это «родство» словно щёлкнуло в обратную сторону и исчезло без следа.
— Ты не заплатила, — повторил Олег, и в его голосе зазвенела сталь. — И в субботу не приехала. Ни с продуктами, ни с деньгами на лекарства. Мать тебя ждала.
Мария вдруг поймала себя на улыбке. За весь месяц — впервые. Улыбка вышла перекошенной, злой, почти пугающей.
— И ещё, — продолжал он, набирая обороты.