Этот номер она опознала мгновенно. Всё ещё опознавала — даже после десяти лет совместной жизни, после целого месяца с момента развода и после всех попыток приучить себя не дёргаться от каждого звука телефона. На экране всплыло: «Дмитрий». И Ольга ощутила, как к горлу медленно подступает давно знакомая дурнота. Только это был не испуг. Это была злость — та самая, что за последние недели так и не выплеснулась наружу, а будто спрессовалась под рёбрами в тяжёлый холодный ком.
Она нажала кнопку вызова раньше, чем успела себя остановить. И тут же поняла: напрасно.
— Мама сказала, что квитанции за коммунальные уже неделю как принесли. Почему ты до сих пор ничего не оплатила? — голос бывшего мужа прозвучал так буднично, словно ещё вчера они сидели за одним столом и пили утренний чай. Словно не было ни развода, ни скандалов, ни её ухода. Обычное раздражение Дмитрия — такое же, как в те времена, когда она покупала не тот йогурт или выбирала на стиральной машине не ту программу.
Ольга застыла возле окна в своей новой однокомнатной квартире, за которую приходилось отдавать безумные деньги — почти всё, что осталось после продажи её старенькой машины. На подоконнике торчал худосочный фикус. Единственная вещь, которую она унесла из их прежнего общего жилья, если не считать документов и двух сумок с одеждой.
— Алло, — нетерпеливо бросил Дмитрий. — Ты меня вообще слышишь? У неё пенсия копеечная, ты же прекрасно знаешь.
Она знала. Конечно, знала. Свекровь, Надежда Ивановна, получала жалкие выплаты, мучилась давлением и артрозом, жила одна в старой хрущёвке где-то на окраине. И все восемь лет брака именно Ольга занималась её платежами, покупала таблетки, отмывала окна, возила по врачам, организовывала замену газовой трубы, спорила с управляющей компанией и часами выслушивала воспоминания о молодости и жалобы на нынешние времена.
Делала она это вовсе не из нежности к свекрови. Скорее из обязанности. Потому что Дмитрий постоянно задерживался на работе. Потому что «тебе ведь нетрудно». Потому что «она теперь и твоя мама тоже». Эту фразу он особенно любил. Твоя мама. Будто Надежда Ивановна могла стать ей родным человеком одним щелчком пальцев.
Но в загсе, когда они официально разошлись, эта мнимая родня так же легко щёлкнула в обратную сторону. Исчезла. Растворилась, будто её никогда и не существовало.
— Значит, ты не заплатила, — повторил Дмитрий, и в его тоне появился жёсткий металлический скрежет. — И в субботу тоже не приехала. Без продуктов. Без денег на лекарства. Мама тебя ждала.
Ольга вдруг улыбнулась. Впервые за весь этот месяц. Улыбка получилась неровной, злой, почти пугающей.
— И ещё, — продолжил он, уже распаляясь. — У неё окна после зимы так и стоят грязные.