Все эти два года находились причины: то Надежда Ивановна «совсем одна и без помощи не справится», то Дмитрий хмурился при одной мысли, что жена уедет больше чем на пару дней.
Мама ничего не требовала и не упрекала. Просто спросила:
— Как ты, доченька?
И Ольга вдруг расплакалась — впервые за весь этот мучительный месяц. Слова посыпались сами: про развод, про Алину, про долги, про окна, про усталость, которая стала тяжелее тела.
Мама выслушала до конца.
— Приезжай ко мне, — тихо сказала она. — Побудешь столько, сколько нужно. Диван разложим, чайник поставим. Места хватит.
— А если это будет не на неделю? — сквозь слёзы спросила Ольга.
— Значит, не на неделю.
Ольга замерла. Кажется, за всю её взрослую жизнь никто ещё не говорил с ней так просто. Не «ты обязана», не «почему не справилась», не «потерпи ещё немного». А всего лишь: приезжай. Живи, сколько потребуется.
Билет она купила в тот же вечер. На следующий день зашла в офис, собрала свои вещи: стопку блокнотов, любимую кружку, несколько ручек и папку с неоплаченными квитанциями. Там были не только счета Надежды Ивановны. Часть долгов тянулась ещё из их общей с Дмитрием жизни. Ольга закрыла папку и решила: потом. Не сегодня.
Поезд уходил в семь утра. Перед выходом она поставила фикус в просторный пакет, взяла старую дорожную сумку — ту самую, с которой десять лет назад приехала в этот город. Тогда она была молодой, влюблённой и совершенно уверенной, что семья — это раз и навсегда.
На платформе пронизывал холод. Но снега не было, и это почему-то казалось хорошим знаком.
Ольга устроилась у окна, надела наушники и включила песню, которую не слушала со времён студенчества. В груди, где последние недели лежал тяжёлый камень, что-то едва заметно дрогнуло. Будто этот камень начал крошиться — медленно, почти неощутимо, но всё-таки начал.
Через три дня позвонила Надежда Ивановна. Номер был незнакомый.
— Олечка… — голос у бывшей свекрови дрожал. — Дмитрий сказал, что вы теперь не вместе. Это правда? А кто мне лекарства принесёт? И окна… ты ведь всегда мыла…
Ольга прикрыла глаза, глубоко вдохнула и ответила ровно:
— Надежда Ивановна, у вашего сына теперь другая жена. Позвоните ей.
И нажала отбой.
В купе заглянула проводница, проверила билет, потом посмотрела на фикус и улыбнулась:
— Цветок хороший. Только пересадить бы его. И воды много не лейте.
— Я знаю, — тихо сказала Ольга. — Теперь знаю.
Поезд плавно тронулся. За стеклом пополз назад город: серые дома, остановки, вывески, торговые центры. Там оставались чужие окна, чужие счета, чужая мать, чужой муж и жизнь, которую Ольга слишком долго принимала за свою.
А впереди ждали мамин чай, старый раскладной диван и право мыть только собственные окна. Или вообще не мыть — если не захочется.