Теперь я словно перешла в разряд тех, кого вспоминают не каждый день, а по необходимости. Посидеть с внуками. Налепить котлет впрок. Одолжить денег «буквально до зарплаты» — за десять лет вернули, кажется, всего пару раз.
Мою дачу, ту самую, которую мы ещё с покойным мужем по доске собирали, Марина давно воспринимала почти как свою собственность. А как иначе?
— Мам, мы на майские нагрянем, ты баню заранее растопи.
— Мам, Матвея к тебе на всё лето отправим.
— Мам, подкрась Артёму забор, он никак не успевает.
Я не перечила. Характер у меня такой — смирный. Да и сорок лет медсестрой отработала: там не до сражений, там улыбайся, уколы ставь и молчи.
Про наследство Дмитрия я Марине не обмолвилась. Вообще ни звука. Даже сама толком не понимала, почему промолчала, просто внутри что-то неприятно сжалось. Оформила всё через Ольгу Дмитриевну — спокойно, без лишних разговоров. Бумаги убрала в сервант, за старый сервиз, который Марина на дух не переносила.
А спустя месяц телефон начал звонить как-то уж слишком странно.
— Мам, ты вообще в курсе была, что у дяди Дмитрия ещё одна дача имелась?
Я застыла прямо с мобильником у уха. Стояла на кухне, картошку чистила.
— С чего ты это решила, Мариш?
— Да Артём на работе разговорился с одним мужчиной, тот в Ромашково живёт. Он сказал, что участок дяди Дмитрия до сих пор как будто не переоформлен. Мам, это же наследство! Это же… это надо срочно забрать, пока кто-нибудь не присвоил!
Я сразу услышала главное: не «твоё, мам», а «наше». Вот это слово и резануло.
— Марина, я сама выясню.
— Мам, ну какие тебе документы? Ты же в этом ничего не понимаешь! Давай я всё возьму на себя. Ты только доверенность подпиши — чтобы я могла вести наследственное дело. У меня подруга юрист, она сказала, так будет быстрее и проще.
И вот тогда у меня в голове что-то тихо щёлкнуло. Будто замок закрыли.
Я ведь мать. Я свою дочь знаю. Доверенность от моего имени «на ведение дела» — это чтобы потом всё оформить, а дальше как-нибудь аккуратно переписать на себя. Юридического образования у меня нет, зато за сорок лет в больнице я наслушалась таких историй, что никакой сериал не сравнится.
— Ладно, доченька, — сказала я ровно. — Приезжай в субботу. Подпишу.
Отключилась. Села на табурет. Посмотрела на недочищенную картошку. И вдруг впервые за много лет рассмеялась — громко, в пустой кухне, сама над собой.
В субботу Марина явилась не одна. С ней приехал Артём и та самая «подруга-юрист» — девица лет двадцати пяти, вся резкая, как иголка, в костюмчике, который сидел на ней чужим.
— Мам, знакомься, это Кира. Она нам с бумагами поможет.
Кира тут же разложила на моём кухонном столе документы широким веером, будто карты перед гаданием.
— Ирина Николаевна, смотрите: здесь генеральная доверенность, здесь согласие на оформление, а вот здесь отказ от преимущественного права…
Я медленно опустила взгляд на свои натруженные пальцы и спросила:
— А отказ — это от чего именно?
— Ну… это просто формальность, технический момент, — быстро вставила Марина и натянула на лицо знакомую с детства улыбку.