той самой улыбкой, которую я когда-то сама ей ставила перед родительскими собраниями: милой, беззащитной, такой, чтобы учителя сразу таяли.
Я подняла на неё глаза и спросила уже без всякой улыбки:
— Марина, скажи мне прямо. Ты хочешь, чтобы дача Дмитрия досталась мне — или сразу тебе?
В кухне будто воздух застыл. Артём неловко прочистил горло и уткнулся в экран телефона. Кира принялась рыться в сумке, словно срочно потеряла там ручку.
— Мам, ну какая разница? — Марина пожала плечами. — Всё равно потом это будет моё. Зачем тебе в твоём возрасте вся эта возня с налогами и оформлением?
«В твоём возрасте». А мне, между прочим, всего пятьдесят пять. В поликлинике меня до сих пор зовут на полставки, потому что молодёжь не умеет ставить пожилым уколы так, чтобы потом руки не были в синяках.
Я немного помолчала, потом сказала спокойно:
— Знаешь что, давай я подумаю. До следующих выходных.
Марина сразу поджала губы, но быстро взяла себя в руки.
— Ладно. Только не тяни. Такие дела потом по полгода оформляются.
Когда за ними закрылась дверь, я достала из серванта свою папку с документами. Провела пальцами по гербовой печати, будто проверяла, на месте ли реальность. Потом набрала Ольгу.
— Олечка, — сказала я, когда она ответила. — Нам с тобой ещё одну бумагу надо подготовить.
То, что случилось дальше, я и теперь вспоминаю с неприятным холодом под рёбрами.
Через три дня Марина позвонила. Голос у неё был уже не дочкин, а какой-то жёсткий, звенящий.
— Мам, я всё выяснила. Дядя Дмитрий оставил завещание на тебя. Ты знала?!
— Знала, — ответила я ровно, продолжая помешивать варенье в тазу.
— И ты молчала?! Ты вообще понимаешь, что делаешь? Это же миллионы! Ты хотела всё себе прибрать?!
— Марина, брат оставил это мне. Лично мне. И письмо тоже написал.
— Какое ещё письмо? Покажи немедленно!
— Нет.
Одно короткое слово. Всего три буквы. Кажется, за всю её жизнь я ни разу не говорила дочери такого твёрдого «нет».
В трубке на секунду стало тихо, а потом она почти зашипела:
— Ты с ума сошла. Мы приедем в субботу. И ты всё перепишешь на меня. Как мать. Как нормальная мать, а не как жадная эгоистка.
Связь оборвалась.
Не буду врать — руки у меня дрожали. Я опустилась на табурет и долго смотрела в окно, где за стеклом качались голые ветки. Думала: может, правда я перегибаю? Может, она же моя дочь, моя кровь, родной человек…
А потом перед глазами встал Дмитрий в больничной палате. Его сухая ладонь на моей руке. И его тихие слова: «Ира, ты хорошая. Просто тебя всю жизнь используют. А ты всё равно хорошая».
И дрожь прошла.
В субботу они явились все трое: Марина, Артём и эта Кира с папкой под мышкой. Марина даже не поздоровалась. Прошла прямо на кухню и бросила на стол пачку документов.
— Мам, хватит изображать статую. Подпиши здесь и здесь. И до воскресенья освободи дачу. Теперь это моё.
Я молча вытерла ладони о фартук. Потом достала из кармана халата сложенный лист, аккуратно расправила его и положила рядом с её бумагами.
— Это ещё что? — Марина сузила глаза.
— Это, Мариночка, договор дарения. От меня. На дачу в Ромашково.
У неё сразу порозовели щёки, глаза вспыхнули.
— На меня?!
— Нет, солнышко. На Киевский детский хоспис.