И не на словах — всё оформлено официально. Запись в государственном реестре уже есть. Две недели назад внесли. Можешь сама уточнить: нотариус Ольга Дмитриевна Мокшина, номер найдёшь в справочнике.
На кухне повисла такая тишина, будто воздух застыл. Даже было слышно, как у окна бьётся о стекло какая-то муха.
— Ты… издеваешься? — выдавила Марина.
— Нисколько.
— Ты отдала… посторонним… такие деньги?!
— Я отдала это детям, которым жить осталось немного, — спокойно ответила я. — А не взрослой женщине, которая вспоминает о матери только тогда, когда в погребе заканчиваются огурцы.
Артём, стоявший у неё за плечом, вдруг прикрыл лицо рукой. Похоже, ему стало стыдно. Хоть кому-то в этой семье.
— Да ты ненормальная! — сорвалась Марина. — Старая сумасшедшая! Я подам в суд! Я добьюсь проверки твоей дееспособности!
Я лишь усмехнулась — едва заметно, одним уголком губ.
— Добивайся, доченька. Справка от психиатра у меня тоже имеется. Ольга настояла, чтобы перед сделкой я её получила. Так, на всякий случай. Понимаешь теперь, на какой именно случай?
Кира, юрист, без единого слова начала складывать документы обратно в папку. Она разобралась быстрее остальных.
— Марина, пойдём, — тихо сказала она. — Здесь уже ничего не изменить.
— А эту дачу я тоже переоформлю, — произнесла я им вслед. — На внука. На Матвея. Но с условием: распоряжаться сможет только после восемнадцати. До тех пор она остаётся за мной. Захотите привезти его летом — привозите. Только нормально. По-людски. А не так: «Мам, забери ребёнка, мы в Турцию улетаем».
Марина остановилась у двери и обернулась. Лицо у неё было белое, как кафель над моей плитой.
— Ты мне больше не мать.
— Ладно, — сказала я. — А ты мне больше не касса.
Дверь ударилась о косяк. Во дворе рявкнул мотор машины. Я ещё немного постояла посреди кухни, потом вернулась к плите и доварила варенье. Смородиновое. Дмитрий его, между прочим, больше всего любил.
Минуло три месяца. Марина так и не звонит. Артём иногда пишет коротко и виновато: «Простите нас, Ирина Николаевна, она ещё поймёт». Матвей приезжал на осенних каникулах — ко мне, к бабушке, блины печь. Без родителей. Артём привёз его сам и сам потом забрал.
До суда дело не дошло. Не рискнула. Понимает, что шансов нет: справки, свидетели, нотариус… и самое главное — письмо Дмитрия, которое я всё-таки предъявила. Ольге Дмитриевне. Официально, под протокол.
Из хосписа мне прислали снимок. У них теперь во дворе новая детская площадка. На табличке написано: «С благодарностью Ирине Николаевне М. и Дмитрию Сергеевичу М.»
Я прикрепила эту фотографию к холодильнику. Рядом с рисунком Матвея.
А дача стоит. Моя. Пока ещё моя. Яблони весной цветут, смородина наливается, баня топится.
Только теперь я топлю её для себя.
Представляете? Впервые за пятьдесят пять лет — для себя.