— Для него ты всё равно отец, — негромко сказала Анна. — Просто он не умеет такие слова произносить.
Алексей кивнул, не отрывая взгляда от пустой дороги.
— Понимаю, — ответил он. — Подожду. Сколько надо — столько и подожду.
Елена выучилась на медсестру и устроилась в районной больнице. Домой выбиралась часто: то на выходные, то просто на вечер. Приезжала, обнимала Алексея крепко, уже без неловкости называла его папой. А потом как-то привела с собой жениха — познакомить, совета спросить. Парень был городской, вежливый, руку Алексею пожал крепко и с почтением сказал:
— Я о вас много слышал. Елена столько рассказывала.
Степан же никуда уезжать не захотел. Остался рядом, пошёл работать с Алексеем на пилораму. Они вместе выбирались на рыбалку, вдвоём возились с трактором, по вечерам сидели на крыльце, молча глядя в темнеющий двор. С ним всё было просто с самого начала. Будто он и правда всегда был родным. С той самой минуты, когда маленьким мальчишкой спросил, можно ли звать Алексея папой.
Прошло пятнадцать лет.
И однажды Алексея не стало.
Всё случилось внезапно, нелепо, без всякого предупреждения. Сердце. Прямо на работе. Он стоял у станка, что-то поправлял, хотел сказать напарнику — и вдруг осел на пол. Даже крикнуть не успел.
Прощаться с ним пришло всё село. Людей было столько, что двор не вмещал. Стояли у ворот, вдоль улицы, возле сельрады, тянулись к кладбищу на пригорке, откуда виднелись река и тёмная полоса леса.
Гроб несли трое детей. Уже взрослых, но в тот день снова осиротевших.
Даниилу было двадцать семь. Широкоплечий, крепкий, лицом похожий на родного отца, а нравом — на Алексея. Такой же сдержанный, упрямый, надёжный. Он шёл впереди и плакал. Не навзрыд, не громко — скупо, тяжело, по-мужски. Каждая слеза давалась ему будто через боль. Потому что он не привык плакать. Потому что не умел говорить о главном. Потому что только теперь понял: не успел. Не сказал того, что должен был сказать.
Елена, двадцати трёх лет, в чёрном платке, красивая и бледная, рыдала открыто, не пряча лица. Она хоронила не «дядю Алексея» и не маминого мужа. Она хоронила отца. Того, кто вырастил её, выучил, ночами сидел рядом над тетрадками, хотя сам когда-то едва окончил семь классов. Того, кто привёз ей первое нарядное платье из райцентра. Того, кто однажды посмотрел её жениху прямо в глаза и тихо сказал: «Обидишь — пожалеешь». И сказано это было так, что парень поверил сразу и на всю жизнь.
Степану было девятнадцать, но в тот день он снова стал маленьким. Он шёл за гробом и плакал громко, по-детски, не стесняясь никого. Так, как плакал бы тот четырёхлетний мальчишка, что когда-то бегал за Алексеем хвостом и подавал ему гвозди. Только теперь идти следом было уже не за кем. И гвозди подавать — некому. И ждать с работы — тоже.
Анна стояла у могилы неподвижно. Прямая, поседевшая, с лицом, будто потемневшим от горя. Она молчала, потому что слов не находилось. Да и какие слова могли вместить всё, что было между ними? Пятнадцать лет тихого счастья.