— Квартиру продала, деньги спрятала на счёте, а сама сидишь на готовом, — продолжил отчим. — Хорошо устроилась, ничего не скажешь.
— Мы с Денисом продали нашу общую квартиру и поделили сумму, — ответила я, изо всех сил удерживая голос спокойным. — Моя часть пойдёт на первый взнос по ипотеке. Я уже подбираю жильё, риелтор каждый день присылает варианты.
— Ну да, конечно, — он пренебрежительно отмахнулся. — Подбирай дальше.
Я снова перевела взгляд на маму. На этот раз она всё-таки обернулась. Наши глаза встретились буквально на секунду, и она тут же посмотрела в сторону. Ни слова. Ни короткого: «Игорь, хватит», ни хотя бы: «Полина нам не мешает». Просто тишина.
И в тот момент я окончательно поняла: мама за меня не вступится. Ни сейчас, ни позже. Потому что подобное звучало при ней уже не впервые. Всего неделю назад, когда я стояла у раковины и мыла тарелки, отчим буркнул из коридора:
— Долго она ещё будет здесь торчать?
Мама тогда только прошептала:
— Тише, она услышит.
Вот и вся её защита. Не «это моя дочь, она имеет право быть дома», не «не смей так говорить». Только: «Тише, она услышит».
Ужин я доела молча. Еда была хорошая, но вкуса я почти не различала. Просто пережёвывала, глотала и запивала чаем, будто выполняла какое-то обязательное действие. Олег Юрьевич тем временем заговорил о рыбалке, и они с отчимом принялись обсуждать снасти и места у реки за городом. Мама время от времени кивала и вставляла короткие фразы. А я сидела рядом и пыталась думать о завтрашней работе: с утра нужно было проверить отчёт по начислениям за апрель. Только мысли всё время расползались и возвращались к одному и тому же.
После ужина я сама предложила убрать со стола и вымыть посуду. Мама ушла в комнату показывать Олегу Юрьевичу фотоальбом с их прошлогодней поездки за город. Отчим задержался на кухне и неспешно допивал чай.
— Игорь Павлович, — сказала я, водя губкой по тарелке, — я здесь не нахлебница. Я помогаю по дому, оплачиваю половину коммунальных, покупаю продукты. В этой квартире мамина доля. И я здесь зарегистрирована.
Он сделал глоток и усмехнулся.
— Зарегистрирована, — повторил он, будто пробуя слово на вкус. — Только регистрация — это бумага. А жизнь — совсем другое. Ты взрослая женщина, тебе тридцать четыре. Развелась — бывает. Снимай жильё, налаживай свою жизнь и не вешайся матери на шею.
— Я не вешаюсь. Я ищу квартиру.
— Значит, ищи быстрее.
Он поднялся, поставил кружку в раковину прямо в пенную воду и вышел из кухни.
Я домыла посуду, вытерла столешницу и ещё немного постояла у окна. На улице уже сгущались сумерки, во дворе загорелись фонари. На детской площадке тихо поскрипывали качели: ветер раскачивал пустое сиденье. Я смотрела на него и думала, что завтра надо обязательно созвониться с риелтором по поводу однокомнатной на Коммунальной. Планировка там была нормальная, кухня — десять метров, да и цена подходила.
Потом я ушла к себе.
Эта комната была моей с детских лет. Здесь почти ничего не изменилось: цветочные обои, старый шкаф с антресолями, письменный стол, за которым я когда-то делала уроки в десятом классе. На стене всё ещё виднелся след от скотча — там раньше висел плакат какой-то группы из девяностых. Спала я на диване-книжке. На подоконнике лежали мои мелочи: зарядка от телефона, крем для рук и недочитанный детектив в мягкой обложке.
Я опустилась на диван и открыла приложение в телефоне. Сначала перечитала переписку с риелтором. Он прислал три свежих варианта: один — на Коммунальной, второй — в старой пятиэтажке на Молодёжной, третий — студия в новостройке на выезде из города. Я написала: «Давайте посмотрим все три. Начнём с Коммунальной». Почти сразу пришёл ответ: «Завтра удобно?» Я согласилась.
Затем я зашла в банковское приложение и проверила остаток. На счёте лежало девятьсот тридцать шесть тысяч гривен — моя часть после продажи квартиры. На текущей карте оставались зарплаты за март и апрель, примерно двадцать восемь тысяч гривен. Тратить всё подчистую было нельзя: обязательно нужен запас на ремонт и непредвиденные расходы. Первый взнос по ипотеке я рассчитывала сделать около трёхсот двадцати тысяч гривен, остальное оформить кредитом. По предварительному расчёту ежемесячный платёж выходил около четырёх тысяч восьмисот гривен на пятнадцать лет. В принципе, подъемно.
Я закрыла приложение и долго сидела неподвижно, глядя в стену. В голове одно за другим всплывали его слова: «в тягость», «живёшь на готовом», «удобно устроилась». Но больнее всего было не это. Больнее было мамино молчание. Её спина у плиты. Её взгляд, который она отвела.
За эти три месяца я ни разу не слышала, чтобы мама резко возразила отчиму. При нём она вообще становилась какой-то другой — тише, меньше, почти незаметной. Раньше она была шумной, смешливой, могла перебить собеседника на полуслове и сама же потом рассмеяться. Теперь говорила вполголоса, прежде чем что-то сказать, поглядывала на мужа и слишком часто соглашалась даже тогда, когда, я уверена, думала иначе.
Когда они только поженились, я приезжала к ним по выходным, и всё казалось вполне нормальным. Он шутил, рассказывал истории про дальнобойщиков, помогал маме переставлять мебель. Но со временем всё отчётливее проступала его уверенность: в этом доме главный именно он. Его слово должно быть последним. И всё, что принадлежало маме, он постепенно начинал считать своим.