он всё заметнее воспринимал уже как своё, хотя в бумагах это было записано совсем иначе.
Я прекрасно это видела. Только сейчас одно понимание уже ничего не меняло. Помочь могло лишь действие.
Я поднялась с места, распахнула шкаф и потянулась к антресоли. Достала дорожную сумку, поставила её на диван и раскрыла молнию.
Сначала — одежда. Джинсы, несколько свитеров, футболки, бельё. Носки, колготки. Тёплую кофту тоже положила: апрель выдался промозглый, вечерами ещё пробирало до костей. Демисезонную куртку я решила забрать на выходе — она висела в прихожей. Потом обувь: кроссовки, туфли для работы, удобные ботинки без каблука. Всё укладывала ровными стопками, будто собиралась не уходить среди ночи, а ехать в обычную командировку.
На отдельной полке лежали документы. Папка со свидетельством о разводе, договорённость о разделе имущества, паспорт, идентификационный код, РНОКПП. Справка о составе семьи, которую я как раз сегодня получила. Банковская выписка. Я сложила всё это в боковое отделение сумки и ещё раз проверила, застегнулась ли молния.
Следом пошёл ноутбук — рабочий, старый, тяжёлый, но привычный. Зарядное устройство, кабель для телефона, наушники. Косметичка. Шампунь, гель для душа, зубная щётка. В ванную я прошла почти на цыпочках, стараясь не задеть дверь, чтобы она не скрипнула. Забрала свои мелочи с полки и так же тихо вернулась. Из коридора взяла ключи от машины, кошелёк и пропуск в расчётный центр.
Я собиралась спокойно, почти механически. Без суеты, без дрожащих рук. За стеной доносились приглушённые голоса: мама, отчим и гость сидели перед телевизором, время от времени что-то обсуждали. Включена была передача о путешествиях по Украине, диктор рассказывал о старинных замках и улочках Львова.
Сумка оказалась заполнена быстрее, чем я думала. Я остановилась посреди комнаты и осмотрелась. На письменном столе стояла моя кружка с надписью: «Бухгалтер — это звучит гордо». Коллеги подарили её мне на день рождения. Я взяла и её. Рядом лежал блокнот с рабочими заметками: формулы для расчёта общедомовых нужд, пометки после звонков жильцов, какие-то срочные напоминания. Блокнот тоже отправился в сумку. Недочитанный детектив я сунула в боковой карман.
Было уже немного за одиннадцать. За стеной всё ещё переговаривались, но голоса стали тише. Скоро Олег Юрьевич начнёт прощаться, а отчим, скорее всего, выйдет проводить его до двери. Мне нужно было успеть уйти раньше.
Я открыла телефон и написала Юлии, моей школьной подруге. Она жила одна в двухкомнатной квартире на Садовой — жильё ей когда-то оставила тётя. Мы дружили с пятого класса, и Юлия знала обо мне всё, включая этот дом, маму, отчима и моё бесконечное терпение.
«Юлия, можно я сегодня переночую у тебя? Потом всё объясню».
Ответ появился почти сразу:
«Конечно. Приезжай, я дома».
Я накинула куртку, подхватила сумку и вышла в коридор. На секунду заглянула в комнату. Мама сидела в кресле, отчим устроился на диване, Олег Юрьевич — напротив. Все трое одновременно повернули головы в мою сторону.
— Ты куда? — мама первая заметила сумку.
— К Юлии. Переночую у неё.
— Сейчас? — отчим недовольно свёл брови. — На улице ночь.
— Я на машине. Доеду нормально.
Мама поднялась и подошла ко мне. Вгляделась в лицо так, будто пыталась что-то сказать без слов. Я видела: она всё поняла. Глаза у неё заблестели, но слёз не было. Она просто стояла передо мной, растерянная и виноватая.
— Полина…
— Мам, я поехала.
Объясняться при отчиме я не собиралась. Не хотела ни сцены, ни его победной усмешки, ни очередной колкой фразы, за которую потом опять пришлось бы делать вид, что ничего страшного не произошло.
Я вышла на лестничную площадку, вызвала лифт и спустилась вниз. Во дворе было сыро и тихо. Я села в свою машину — синюю, 2012 года, с пробегом, не новой, но вполне живой. Завела мотор и ещё минуту просто сидела, глядя на освещённые окна пятого этажа.
Потом открыла чат с мамой и набрала сообщение. Без обвинений, без крика. Только самое главное.
«Мам, ты выбрала молчать. Я выбираю не терпеть унижение. Я не обуза, и ты это знаешь. Я тебя люблю. Но жить там, где меня при постороннем человеке называют лишней, а самый близкий человек молчит, я больше не могу».
Я нажала «отправить», положила телефон на пассажирское сиденье и выехала со двора.
Город после дождя казался пустым и блестящим. Мокрый асфальт отражал фонари, витрины супермаркетов уже погасли, на остановках редкие люди жались в воротники. Я ехала по центральным улицам мимо спящих панельных домов, в чьих окнах ещё горел поздний свет.
Я думала о том, что завтра к восьми мне нужно быть на работе. О том, что в сумке лежит папка с документами. О том, что завтра в шесть вечера у меня просмотр квартиры на Соборной. О том, что банк уже одобрил ипотеку. Я справлюсь. Я взрослая женщина. Я плачу налоги, свожу балансы, выслушиваю крики жильцов по телефону и нахожу ошибки в начислениях. Я не чья-то ноша.
Я вкладывалась в этот дом. Деньгами, временем, силами. Вставала в шесть утра, чтобы успеть приготовить завтрак на троих. Каждую субботу мыла полы в коридоре и на кухне. Переводила маме по две тысячи гривен в месяц за свет и воду, хотя сама получала около четырнадцати с половиной тысяч гривен. Терпела, когда отчим бросал замечания, что я «сижу на шее» и «живу на всём готовом». Неделями молчала. Но сегодня он сказал, что я в тягость, при чужом человеке, при своём брате. А мама — мама, ради которой я всё это выдерживала, — не произнесла ни слова.
Телефон коротко завибрировал. Я мельком посмотрела на экран: сообщение от мамы.
«Полина, прости меня».
Я не ответила. Не потому, что не хотела прощать. Я просто не знала, что ей написать.