Одного «прости» было мало. За ним неизбежно вставал вопрос: что изменится потом? Я приеду через несколько дней, Игорь Павлович снова отпустит какую-нибудь колкость, мама опять сделает вид, что не услышала, а потом снова пришлёт короткое извинение. Этот круг замыкался слишком давно, и возвращаться в него мне больше не хотелось.
Юлия открыла дверь в домашнем халате. Без лишних расспросов прошла на кухню, включила чайник, вытащила из шкафа пачку печенья. Я опустилась на табурет и рассказала ей всё — от начала до конца, ничего не приукрашивая. Она слушала молча, положив подбородок на ладонь.
— Правильно ты ушла, — произнесла она, когда я наконец замолчала. — Сколько можно это глотать? Ты взрослая женщина, а не школьница, чтобы оправдываться перед отчимом. А мама твоя… — Юлия на секунду осеклась. — Что мама. Она с ним живёт. У них там своя семья, свои правила.
— Понимаю, — тихо сказала я. — Поэтому и не осталась.
Ночевала я в её гостиной. Легла на диван, укрылась мягким пледом, но сон долго не шёл. В темноте я снова прокручивала весь вечер: его голос, это мерзкое «в тягость», мамину неподвижную спину, её молчание. Больнее всего оказалось не то, что сказал он. Больнее было то, что она не сказала ничего.
Утром я, как ни в чём не бывало, поехала на работу. В обеденный перерыв сорвалась посмотреть однокомнатную квартиру на Слободской. Жильё оказалось лучше, чем я ожидала: светлые стены, аккуратный ремонт, стеклопакеты, свежая сантехника. Хозяин, мужчина лет шестидесяти, продавал квартиру, потому что собирался перебраться к дочери в другой город. Просил восемьсот сорок тысяч грн, но сразу дал понять, что небольшая уступка возможна.
Из машины я набрала риелтора.
— Давайте выходить на сделку, — сказала я. — Могу предложить семьсот девяносто две тысячи грн.
— Низковато, — протянул он, но по интонации я поняла: торговаться он будет.
Вечером я опять вернулась к Юлии. Потом осталась у неё ещё на одну ночь. На третий день позвонила мама.
— Полина, ты зайдёшь домой?
— Зайду, когда Игоря Павловича не будет.
В трубке на несколько секунд стало тихо.
— В четверг он уезжает в рейс. Приедешь?
— Приеду.
В четверг я приехала. Мама была одна. Мы сидели на кухне с чаем, и я сразу заметила, как она сдала: лицо осунулось, под глазами залегли тёмные круги, волосы небрежно стянуты в пучок. Она говорила много, но всё не о том. Рассказывала про работу, про накладную, которую куда-то задевали грузчики, про то, как снова подорожала гречка. Я слушала, кивала и ждала, когда она всё-таки перейдёт к главному.
Наконец мама замолчала и уставилась в свою кружку.
— Полина, я не смогла, — сказала она почти шёпотом. — Хотела сказать ему… правда хотела. Но не смогла. Не знаю почему.
Я знала. У неё был свой брак, свой страх, своя усталость. Ей уже почти шестьдесят, она по десять часов проводит на ногах, приходит домой без сил и больше всего хочет тишины. Спор с мужем эту тишину разрушил бы. Она выбрала спокойствие. Я не стала её винить. Просто поняла, что больше не обязана расплачиваться за её выбор собой.
— Мам, я нашла квартиру, — сказала я. — Буду оформлять ипотеку. Через месяц съеду окончательно.
Она кивнула, и глаза у неё снова заблестели.
— Я рада, доченька. Ты у меня сильная.
У Юлии я прожила ещё три недели. За коммунальные услуги оставила ей деньги за месяц — она упиралась, отказывалась, но я настояла. Потом банк одобрил ипотеку, документы были подписаны, и мне вручили ключи. Квартира на Слободской стала моей.
Переезд растянулся на два дня. Я забрала последние вещи из маминой квартиры, докупила самую необходимую мебель в обычном сетевом магазине: диван, шкаф, письменный стол. Холодильник уже стоял на кухне. Стиральную машину прежний владелец тоже оставил — встроенная, возиться с демонтажом он не захотел. Я вымыла полы, разложила одежду по полкам, поставила ноутбук на стол и впервые за долгое время почувствовала, что вокруг меня не временное убежище, а дом.
В первый вечер я сидела на своём новом диване, пила чай из кружки с надписью «Бухгалтер — это звучит гордо» и смотрела в окно. Вид был самый обычный: тесный серый двор, окна напротив, мокрый асфальт внизу. Но это был мой двор. Моё окно. Моя кружка. Моя жизнь.
Телефон коротко завибрировал. Мама прислала снимок: Мурка развалилась на подоконнике и жмурилась на солнце. Я невольно улыбнулась и ответила: «Хорошая».
С отчимом я после того вечера больше не разговаривала. Не звонила, не интересовалась его делами, не передавала привет. Мама пару раз осторожно начинала: «Игорь Павлович спрашивал, как ты там». Я отвечала коротко и тут же переводила разговор на другое. Он когда-то решил назвать меня обузой при постороннем человеке. Я решила больше не давать ему возможности повторить это.
К маме я приезжала только в те дни, когда он был в рейсе. Мы сидели на той же кухне, пили чай, обсуждали работу, погоду, цены в магазинах. О главном больше не говорили. Да и зачем? Всё уже было сказано — тогда, молчанием.
Через полгода моя жизнь окончательно вошла в новый ритм. Я работала, платила ипотеку, иногда встречалась с Юлией в кафе рядом с её офисом. Однажды мама по телефону произнесла:
— Игорь Павлович сказал, что ты могла бы и заходить иногда. Что ты себя ведёшь как чужая.
— Я не чужая, мам, — спокойно ответила я. — Я просто больше не обуза.
На другом конце провода повисла пауза. Мама тяжело вздохнула, но возражать не стала.
Я положила телефон рядом с клавиатурой и вернулась к отчёту. За окном моросил дождь, на батарее сохли носки, в холодильнике стояла вчерашняя гречка. Самая обычная жизнь. Моя.