— Ничего, — выдавила я наконец. — Потом разберёмся.
Вот это «потом» будто застряло между нами в салоне, тяжёлое и неприятное, как запах сырости в машине. Разумеется, никакого «потом» не случилось. Марина больше ни разу не завела разговор о своём якобы забытом кошельке. Ни в тот день, ни позже.
Зато я вспоминала постоянно. Особенно тогда, когда стрелка уровня топлива снова медленно сползала вниз.
И ведь Марину нельзя было назвать бедной или нуждающейся. Она спокойно хвасталась покупками из недешёвых бутиков, раз в неделю ходила на маникюр, дважды в год выбиралась к морю и всё это с удовольствием обсуждала по телефону, сидя рядом со мной в моей машине. Деньги у неё были. Не было, видимо, другого — обычного понимания, что чужое время, чужие расходы и чужие силы не берутся из воздуха.
Помню, как однажды она кому-то по телефону радостно рассказывала про новую дублёнку. Стоила та столько, что я на эти деньги могла бы полгода оплачивать бензин для наших поездок. Я слушала, держала руль и молчала. Потому что что тут скажешь? Начнёшь объяснять — ещё и виноватой окажешься.
В какой-то момент я поймала себя на том, что уже веду мысленный учёт. Сегодня — очередная заправка. Вчера — двадцать минут стояли возле рынка с включённым мотором, пока Марина «на секундочку» бегала за чем-то своим. Бензин сгорал, время уходило, а я в голове складывала всё в аккуратные колонки, как старая бухгалтерша. Впрочем, бухгалтершей я и была. Каждая гривна добавлялась к предыдущей, и эта невидимая сумма росла, росла, росла.
Однажды вечером, высадив Марину возле её дома, я доехала к себе, заглушила двигатель и осталась сидеть в темноте. Не сразу вышла. Просто сидела, смотрела на подъезд и думала: что со мной не так? Почему я не способна произнести простейшую фразу? Всего несколько слов: «Я больше тебя не подвожу».
Дома было тепло. На кухне Денис варил пельмени, пар поднимался над кастрюлей, пахло лавровым листом и тестом.
— Опять свою царевну возила? — спросил он, даже не обернувшись.
— Угу, — ответила я и сняла куртку.
Денис поставил тарелку на стол, сел напротив и посмотрел на меня уже без привычной усмешки.
— Светлана, я тебе серьёзно говорю. Это давно не доброта. Она просто села тебе на шею. Причём буквально — ездит на тебе каждый день. И чем дольше ты молчишь, тем больше она наглеет.
Я ковыряла вилкой пельмени и ничего не отвечала. Они успели остыть, но я всё равно ела. Даже разогреть не попросила. В голове всё крутилась одна и та же мысль: он прав. Но от этого легче не становилось.
После новогодних праздников Марина окончательно перестала стесняться.
Если раньше она хотя бы изображала благодарность, то теперь даже этого не делала. Машина будто по умолчанию стала её собственностью. Садилась — сразу двигала зеркало, как ей удобно, открывала бардачок, искала салфетки, рылась в мелочах и раздавала указания:
— Здесь сверни.
— Зачем ты по этой улице поехала? Тут же всегда тянучка.
— Сделай музыку тише, у меня голова сейчас лопнет.
Мою музыку. В моей машине. Сделать потише.
Иногда всё доходило до абсурда. Как-то в мороз она распахнула окно со своей стороны, потому что ей, видите ли, душно. Я ехала, у меня ледяной воздух бил по руке и шее, но я терпела и молчала. В другой день Марина велела заехать в пекарню, потому что ей «вдруг страшно захотелось свежей булочки». Я заехала. Более того, стояла потом с этой булочкой в руках, пока она сидела в салоне и оживлённо болтала по телефону.
Потом появилась ещё одна привычка — курить у меня в машине. Марина чуть-чуть приоткрывала окно, буквально на щёлочку, и спокойно дымила. После таких поездок у меня весь вечер пахли табаком волосы, шарф и куртка. Я однажды попросила её не курить в салоне. Она театрально закатила глаза и сказала:
— Ой, Свет, ну ты прям как моя бабушка.
И на ближайшем светофоре снова достала сигарету. В моей машине. Где я сама ни разу в жизни не курила.
Но самое неприятное выяснилось случайно. В курилке. Я туда вообще не хожу, просто заглянула за Натальей, чтобы позвать её на обед.
Остановилась у двери и услышала голос Марины:
— Да у меня теперь личный водитель, девочки! Светлана из бухгалтерии. Возит меня как королеву — утром, вечером, куда надо. Я уже и забыла, когда последний раз в автобусе тряслась.
Личный водитель. Как королеву.
Девчонки засмеялись. Кто-то спросил, как она меня уговорила. Марина фыркнула:
— А что ей остаётся? Она же безотказная.
Я стояла за дверью, и у меня вспыхнули уши. Не от смущения. От злости. Полгода я тратила бензин, время, нервы, терпела её капризы и команды, а для неё, оказывается, была всего лишь «личным водителем», над которым можно посмеяться с коллегами. Безотказная.
Наталья вышла первой и сразу заметила моё лицо.
— Свет, ты чего? На тебе лица нет.
— Ничего, — сказала я. — Пойдём обедать.
Но по дороге в столовую она не отставала:
— Да я же вижу, что что-то случилось. Это из-за Марины, да? Я давно замечаю, как ты её каждый день таскаешь. Светлана, ты слишком добрая. Любая другая уже давно бы её послала.
Я промолчала. Любая другая — может быть. А я вот не любая. Я та самая, которая полгода возит, терпит и делает вид, что всё нормально.
Только внутри в тот день что-то хрустнуло. Тихо, без шума, но окончательно.
Вечером Марина, как обычно, плюхнулась на пассажирское сиденье и первым делом потянулась к радио. Хотела переключить на свою любимую станцию, где целыми днями тянули песни про несчастную любовь.
И тогда я впервые за все эти месяцы сделала хоть что-то.
Протянула руку и выключила радио совсем. В салоне сразу стало тихо.
— У меня тоже болит голова, — ровно сказала я.
Потом включила свою музыку. Спокойную, почти без слов, ту самую, которую любила слушать, когда ехала одна.
Марина уставилась на меня так, будто я только что дала ей пощёчину.
— Ой, ну ты чего такая… как сухарь, — пробормотала она. — Уже и пошутить нельзя.
Я ничего не сказала. Просто смотрела на дорогу и ехала под свою музыку.
Маленькая победа. Смешная, наверное. Подумаешь, не дала переключить радио. Великая героиня. Но именно в тот вечер я впервые за долгое время почувствовала: это моя машина. Моя.
На следующий день Наталья шёпотом сообщила, что Марина уже рассказывает всем, будто я «зазналась» и «начала характер показывать». Мол, подвожу её из милости, а веду себя как барыня.
Я — барыня. Та самая, которая полгода бесплатно возила её через полгорода.
Хотелось рассмеяться. Только почему-то совсем не было смешно.
А потом случилось то, после чего я уже не могла нормально спать.
Это было в феврале. Я заболела: горло саднило, температура поднялась почти до тридцати восьми, голос стал хриплым и чужим. Рабочий день я кое-как досидела, считая минуты до конца. Мечтала только об одном — добраться домой, выпить горячего чая и лечь.
Я села в машину, опустилась на сиденье почти без сил. И, конечно, через пару минут появилась Марина.
— Ой, ты чего такая бледная? — спросила она, устраиваясь рядом.
— Простыла, — прохрипела я. — Голова кружится. Мне бы домой побыстрее.
— Ну так поехали, чего стоим, — сказала она и достала телефон.