Фары машин навстречу расплывались в мутные световые пятна, вода лилась по стеклу сплошной стеной, а она всё продолжала про свою химчистку.
— Ты что молчишь? Так заедем или нет?
— Марина, дождь такой, что я почти ничего не вижу, — ответила я, не отрывая взгляда от дороги. — Какая сейчас химчистка?
Она недовольно цокнула языком, откинулась на спинку сиденья и сложила руки на груди.
— Ну конечно. У тебя всегда что-нибудь. То дела, то устала, то погода плохая, то планы. Я же сказала: тебе всё равно по дороге.
По дороге.
Опять это её вечное «по дороге». Через реку. Через два моста. В такую непогоду. За мой бензин. Полгода подряд. И всё это — как само собой разумеющееся.
И в тот самый миг внутри у меня будто что-то негромко щёлкнуло. Так же сухо и окончательно, как крышка её пудреницы тогда. Щёлк — и всё.
Я не стала повышать голос. Не сорвалась. Не устроила скандал. Наверное, со стороны я выглядела совершенно обычной: просто вела машину под дождём. Но впереди, сквозь серую водяную завесу, показалась автобусная остановка. Та самая — с крышей и стеклянными стенками, примерно посередине пути к её дому. Я проезжала мимо неё уже сотни раз.
Я спокойно включила поворотник и аккуратно прижалась к обочине.
Машина остановилась.
— Ты чего? — Марина растерянно посмотрела на меня. — Это же не мой дом. До меня ещё ехать и ехать.
Я повернулась к ней. И вдруг поняла, что внутри у меня удивительно тихо. Ни дрожи, ни слёз, ни привычного кома в горле.
— Марина, выйди, пожалуйста.
Она несколько секунд просто смотрела на меня, будто не поняла слов.
— В смысле — выйди? Ты нормальная? Там же ливень.
— Остановка прямо рядом. Там крыша, переждёшь. Автобус будет скоро. Ты ведь сама говорила, что раньше ездила на нём.
— Ты серьёзно? — голос у неё сразу стал резким, почти визгливым. — Ты меня сейчас высаживаешь? Под дождём? На полпути?!
— Полгода, — произнесла я ровно. И сама удивилась, насколько спокойно это прозвучало. — Полгода я вожу тебя после работы. Через реку. За свой счёт. Ни гривны за бензин ты мне не дала. Нормального «спасибо» я тоже ни разу не услышала. Зато выяснилось, что я у тебя вроде личного водителя — удобная, безотказная, над которой можно посмеяться в курилке. Так вот, сегодня этот водитель заканчивает работу. Выходи.
Марина открыла рот, но слова сразу не нашлись. Она задыхалась от возмущения, лицо пошло красными пятнами.
— Да ты… да я… Да я всем расскажу, какая ты на самом деле!
— Рассказывай, — сказала я. — А сейчас выйди, пожалуйста. Мне нужно домой.
Она ещё секунду сверлила меня взглядом, потом резко распахнула дверь и выскочила под дождь. Дверью хлопнула так, что я невольно вздрогнула: показалось, стекло сейчас вылетит.
В зеркале я успела увидеть, как она стоит под козырьком остановки — растрёпанная, промокшая, с перекошенным от злости лицом. Она что-то кричала мне вслед и размахивала рукой.
Я включила передачу и поехала дальше.
И самое странное — совесть молчала. Совсем.
До дома я добралась одна. Дождь стучал по крыше, дворники размеренно скребли по стеклу, фары машин тянулись мокрыми полосами по асфальту. А я вдруг поймала себя на том, что улыбаюсь.
Впервые за эти полгода в моей машине было тихо. Просторно. Никто не требовал свернуть, ускориться, подождать, заехать куда-то «по пути». Никто не командовал и не вздыхал у меня над ухом.
Когда я вошла домой, Денис открыл дверь и сразу внимательно на меня посмотрел.
— Что-то случилось? У тебя лицо какое-то странное.
— Я высадила Марину, — сказала я. — На остановке. Под дождём. На полпути к её дому.
Он на мгновение застыл. Потом тихо хмыкнул, развернулся и пошёл на кухню ставить чайник. Ничего не произнёс. Но по его спине было видно: он доволен.
Вечером мы пили чай. Просто сидели вдвоём, никуда не спешили, разговаривали о пустяках. И мой телефон молчал. Впервые за долгое время никто не писал мне с требованием, просьбой или претензией.
Я понимала: история с Мариной на этом не закончится. В понедельник в офисе наверняка начнётся представление на весь отдел. Но в тот вечер мне было всё равно.
Прошла неделя.
В понедельник всё случилось именно так, как я и ожидала. Марина со мной почти не разговаривала. Вернее, здоровалась — но сквозь зубы, отворачиваясь, будто это я совершила против неё какое-то ужасное преступление, а не она полгода ездила на мне, как на бесплатном приложении к машине.
По офису быстро поползли разговоры. Оказалось, Светлана — бессердечная. Светлана выгнала человека в ливень. Чуть ли не бросила погибать посреди дороги. Не женщина, а чудовище.
Часть отдела стала посматривать на меня косо. Наталья потом шёпотом рассказала, что Марина пересказывает эту историю каждому, кто готов слушать. И с каждым новым пересказом дождь у неё становится всё сильнее, остановка — всё дальше от дома, а я — всё более жестокой и бесчеловечной.
Теперь Марина ездит на автобусе. На том самом, который раньше презрительно называла «вонючим». И, как говорят, уже успела пожаловаться половине пассажиров, какие нынче вокруг неблагодарные и злые люди.
А я сплю спокойно.
По утрам мне больше не нужно ждать её у подъезда. Не надо мёрзнуть возле чужого дома, нервно смотреть на часы и считать минуты опоздания. Вечером я еду домой напрямую — без лишнего круга, без приказов, без химчисток, сапог, магазинов и чужих срочных дел.
Я включаю свою музыку. Тихую, без слов. В салоне больше не висит запах табака, не перебивают его резкие чужие духи, и никто не лезет со своими указаниями.
Примерно две с половиной тысячи гривен в месяц теперь остаются при мне. И полтора часа каждый день — тоже мои. Просто мои. Иногда я заезжаю в магазин и спокойно покупаю что-нибудь к ужину. Иногда еду медленнее обычного и смотрю на город, на мокрые витрины, на фонари, на людей под зонтами.
Мелочь, казалось бы. А ощущение такое, будто я впервые за долгое время смогла вдохнуть полной грудью.
Правда, косые взгляды на работе всё равно иногда цепляют. Бывает, лежу ночью без сна и думаю: может, я правда переборщила? Дождь ведь был сильный. Можно было просто довезти её в тот последний раз, ничего не сказать, а потом больше никогда не соглашаться.
Но потом я вспоминаю её слова: «Подождёт твой муж». Вспоминаю те самые сапоги, за которыми я ездила с температурой. Вспоминаю её «безотказная», сказанное в курилке, — и понимаю: нет. Не довезла бы.
Достаточно.
Как думаете, я действительно поступила жестоко?