Артём вернулся в квартиру с таким видом, будто всю дорогу заранее репетировал ссору и теперь только ждал удобного момента, чтобы начать. Юлия сразу узнала это выражение: жёстко сведённые скулы, губы, сжатые в тонкую линию, глаза не прямо на неё, а чуть мимо — взгляд человека, который уже успел назначить себя пострадавшей стороной, хотя толком даже не разобрался, что произошло.
Он остановился у входа в кухню и, не снимая раздражения с лица, бросил:
— Ты кольцо продала? Деньги моей матери вернёшь!
В его голосе звучало то самое чувство хозяина положения, которое Юлия замечала и раньше, но только сейчас смогла назвать его про себя без скидок и оправданий.
Она спокойно подняла глаза.
— Верну, конечно, — ответила она. — Только прежде объясни мне одну вещь: ты вообще представляешь, каким образом в шкафу появляются чистые сорочки?
Артём на секунду растерялся. Открыл рот, потом закрыл, словно не сразу понял, к чему она клонит. Но быстро снова ухватился за привычный тон.
— Не тебе было решать, какую технику покупать в квартире моей матери. Она сама должна была выбрать. Раз уж ты продала кольцо, значит, деньги у тебя были. Мы бы сходили с ней в магазин и взяли нормальную машинку.
Юлия не перебивала.
— Ты меня слышишь? — Артём заговорил громче. — Это мамина квартира. Её стиралка сломалась. А ты просто пошла и купила первую попавшуюся, даже не спросив.
— Слышу, — произнесла Юлия ровно. — Очень хорошо слышу. Ты сказал: «мы бы сходили». Это кто — ты и твоя мать?
— Ну а кто ещё?
— А я в этом «мы» где?
— Ты тоже могла бы пойти, — раздражённо ответил он. — Но сначала надо было посоветоваться.
Юлия опустила взгляд на его руки. Крупные, крепкие, с тёмными следами строительной пыли под ногтями. Эти руки умели держать инструмент, могли бы каждый день зарабатывать и тянуть дом наравне с ней. Но чаще они лежали на подлокотнике кресла, пролистывая телефон, пока она высчитывала, на что хватит денег до следующей зарплаты.
— Ответь мне честно, — сказала она после паузы. — Когда ты в последний раз сам загружал стирку?
— При чём здесь стирка?
— При том, что этой машинкой в доме пользуюсь почти только я. Ты свои вещи не стираешь. Твоя мать иногда стирает что-то своё, и всё. А я стираю всё остальное: твои сорочки, джинсы, постель, полотенца, кухонные тряпки. Всё. Поэтому машинку я купила в первую очередь для себя. На свои деньги. Кольцо было моё. Я ни у кого ничего не забрала.
— Ты опять не понимаешь, — сказал Артём, и в его голосе появилась снисходительная усталость, будто он разговаривал с упрямым ребёнком. — Дело не только в деньгах. Есть принцип. Нельзя так поступать без разрешения.
— Принцип, — тихо повторила Юлия.
Она поднялась, взяла со стола кружку с давно остывшим чаем, вылила его в раковину, ополоснула чашку и поставила на сушилку.
— Ладно, — произнесла она. — Если принцип, значит, принцип.
Следующие двое суток Юлия почти непрерывно думала.
На работе она сидела перед таблицами и смотрела на цифры, которые складывались без эмоций, зато честно: там каждая строка имела значение и ничего не исчезало просто потому, что кому-то так удобно. В метро по дороге домой она стояла у поручня, видела своё отражение в тёмном стекле и станции, мелькавшие за окном, но мысли всё равно возвращались к одному и тому же. Ночью она лежала на своей половине кровати, слушала ровное дыхание Артёма рядом и понимала: так дышит человек, у которого внутри полный порядок, потому что все неудобства за него несёт кто-то другой.
Три года она прожила в квартире, где формально была почти членом семьи, а на деле оставалась человеком со стороны. Она готовила для чужих людей — точнее, для тех, кто вроде бы должен был стать родными, но так и не стал. Она держала на себе быт, покупала продукты, закрывала мелкие расходы, терпела неудобства и пыталась откладывать. Но откладывала одна, поэтому накопления всё время таяли быстрее, чем росли.
Раньше Юлия убеждала себя, что терпение — это сила. Что нужно подождать ещё немного. Что Артём соберётся, начнёт работать стабильно, они накопят на своё жильё, и когда-нибудь у них будет собственная квартира, своя кухня и собственная стиральная машинка в ванной, где никто не будет смотреть на неё как на постороннюю.
Теперь её мысли пошли в другую сторону.
Она вдруг отчётливо поняла: разница между той суммой, что осталась у неё после покупки машинки, и той, которую Артём с матерью непременно «потратили бы вместе», была не абстрактной. Эти деньги имели точное значение. В их устах «вместе выбрать» означало бы взять модель подешевле, а остаток незаметно оставить себе — спрятать в тот общий бездонный карман, куда уже уходили деньги на еду, коммунальные платежи, бытовые мелочи и постоянные нужды Галины Павловны, и откуда для Юлии обратно не возвращалось ничего.