Теперь ее присутствие будто расползалось по квартире липким темным пятном. В понедельник, вернувшись из архива, я застыла на пороге и не сразу поняла, куда попала. Прихожая изменилась до неузнаваемости. Мое большое зеркало в массивной дубовой раме — отцовский подарок, дорогой мне не вещью, а памятью, — было обмотано пузырчатой пленкой и прислонено к стене. А на его месте криво висела безликая пластиковая полочка, дешевая, чужая, словно из съемной квартиры.
— Кристина, что здесь происходит? — спросила я, и голос предательски сорвался.
Она появилась из кухни, небрежно доедая яблоко. На плечах у нее был мой махровый халат — тот самый, который я берегла для бани и никогда не носила дома.
— Наталья Павловна, ну зачем сразу драматизировать? — лениво протянула она. — Ваше зеркало прямо кричало стариной. И свет съедало. Риелтор объяснила: для нормальных фотографий нужно ощущение воздуха, пространства, вот этот… скандинавский минимализм. Кстати, завтра к одиннадцати подъедет Элеонора. Она тут лучший брокер. Подготовьте документы на квартиру, ей надо проверить юридическую сторону.
Я медленно села на банкетку, которую они, видно, еще не успели признать «хламом».
— Какая еще Элеонора? Какие документы? — я смотрела на нее и не верила, что все это происходит со мной. — Кристина, я не соглашалась ничего продавать. Это моя квартира. Моя!
В дверях комнаты показался Максим. Вид у него был усталый, серый, под глазами пролегли глубокие тени.
— Мам, ну зачем ты опять? — произнес он так, будто я капризничала из-за пустяка. — Кристина права. Квартира большая, платить за нее тяжело, налог на недвижимость может вырасти, коммуналку ты сама не тянешь — я же помогаю. А так всем будет проще: у нас свое жилье, у тебя свое. Новые коммуникации, чистый подъезд, нормальные соседи, без вечных проблем старого дома…
— Максим, у нас нет никаких «вечных проблем»! — почти выкрикнула я. — Это приличный дом, здесь когда-то профессора и научные сотрудники жили!
— Когда-то жили, — сухо вмешалась Кристина и бросила огрызок в ведро, где раньше лежали аккуратно собранные очистки, а теперь торчали упаковки от доставки. — А теперь одни пенсионеры и пыль. Наталья Павловна, поймите наконец: Максиму тридцать пять. Вы хотите, чтобы он до седых волос скитался по чужим углам? Или собираетесь вечно сидеть в этом музее? Надо мыслить разумно.
Весь вечер они давили на меня вдвоем, каждый по-своему. Кристина говорила сладко, почти ласково: описывала мою будущую «уютную студию» рядом с соснами, прогулки по чистым дорожкам, тишину, свежий воздух. Потом добавляла, что будет приезжать ко мне с внуками, и это было самым болезненным ударом — она отлично знала, как сильно я мечтаю услышать в доме детские голоса. Максим же не спорил, не убеждал подробно. Он только тяжело вздыхал и повторял одну и ту же фразу:
— Мам, так всем будет лучше.
На следующий день ровно в одиннадцать раздался звонок. За дверью стояла женщина в ярко-красном костюме, с лицом настолько неподвижным от косметологических процедур, что улыбаться она не могла — только растягивать губы в хищной гримасе. Это и была Элеонора.
— Ох, случай непростой, — заявила она вместо приветствия, едва переступив порог гостиной. — Обои, конечно, менять. Паркет — циклевать. И запах… вот этот характерный запах старого жилья. Наталья Павловна, вы же понимаете: с таким «бабушкиным ремонтом» дорого не продадим. Придется серьезно снижать цену.
Она двигалась по моей квартире так, будто уже получила на нее право: открывала шкафы, заглядывала в ванную, оценивала стены, потолки, пол. Кристина суетилась рядом, ловила каждое слово и угодливо кивала.
— А если мебель сразу вывезти? — спросила она. — Тут же все под списание, правда?
— Разумеется, — уверенно ответила Элеонора. — Чем меньше личных вещей, тем лучше. Оставляем пустые стены, белим потолок — тогда, может, выйдем на приличную сумму. Но собственнице нужно сняться с регистрации до сделки. Вариант для нее уже нашли?
Я стояла в коридоре, слушала их и вдруг физически почувствовала: у меня забирают не комнаты, не мебель, не метры. С меня будто живьем сдирают кожу.
— Вон, — сказала я тихо.
Элеонора повернулась и поправила очки.
— Простите, что?
— Вон из моей квартиры! — сорвалась я. — Кристина! Максим! Немедленно выведите эту женщину! Никаких бумаг я не дам. Я здесь хозяйка. И если суждено умереть — умру тоже здесь!
Риелторша презрительно дернула уголком рта, сложила планшет в сумку и направилась к двери.
— Дети, решайте вопрос с мамочкой, — бросила она через плечо. — Похоже, возраст уже дает о себе знать. Когда будете готовы разговаривать по-взрослому — звоните. Только имейте в виду: рынок проседает, каждый день промедления обходится вам в сотни тысяч гривен.
Когда за ней захлопнулась дверь, тишина стала такой плотной, что звенело в ушах. А потом начался настоящий кошмар.
Кристина не устраивала истерик. Она выбрала другой способ — холодный, расчетливый, почти служебный. Сначала в квартире пропал интернет. На мой вопрос она равнодушно ответила:
— Ой, я отключила ваш старый тариф, он совершенно невыгодный. Новый потом оформлю на себя.
Потом она «случайно» уронила мою любимую вазу — ту самую, которую Максим подарил мне на первый юбилей. Осколки я собирала с пола дрожащими руками, а она лишь пожала плечами: мол, с кем не бывает.
Но самое страшное произошло через три дня. Я возвращалась из магазина с сумкой продуктов и не смогла открыть дверь. Ключ входил, но замок не проворачивался. Его заменили.
Я стучала, звонила, дергала ручку, пока сверху не выглянул сосед, Геннадий Сергеевич, ветеран труда.
— Наталья Павловна, что за шум? — спросил он. — У вас же мастера были, сказали, замок заедает, менять будут.
— Геннадий Сергеевич, у меня нет ключа! — выдохнула я, чувствуя, как к горлу подступают слезы.
Наконец за дверью послышались шаги, щелкнул новый механизм, и дверь открыл Максим.