Он стоял на пороге и упорно отводил взгляд, будто боялся встретиться со мной глазами.
— Проходи, мам, — пробормотал он. — Мы же не со зла. Просто решили, что так безопаснее. Кристина сказала, что старый замок любой вор откроет чуть ли не заколкой. Вот, держи новый ключ.
Я переступила порог — и внутри у меня всё похолодело. В моей комнате уже громоздились коробки. На одних крупно было выведено: «ДАЧА», на других — «ВЫБРОСИТЬ», на третьих — «СТУДИЯ».
— Мы начали собирать вещи, — донёсся с кухни голос Кристины. — Максим взял отпуск на неделю. До субботы надо освободить две комнаты, чтобы нормально показывать квартиру покупателям. Наталья Павловна, не надо делать из нас злодеев. Мы всего лишь хотим жить по-человечески. Кстати, я уже подобрала вам прекрасную студию. Восемнадцать квадратов, зато душевая новая, а не эта ваша чугунная ванна из прошлого века. Завтра поедем смотреть. И спорить тут не о чем. Либо вы едете спокойно, либо…
Она многозначительно замолчала и улыбнулась так, что у меня по спине прошёл холод.
— Либо что? — едва слышно спросила я.
— Либо Максим подаст иск о разделе имущества, — с удовольствием произнесла она. — Он здесь зарегистрирован с рождения, значит, доля у него есть. Выделим её, продадим кому-нибудь — хоть ромам, хоть приезжим, — и тогда вы сами прибежите к нам просить ту самую студию под лесом. Максим, ну скажи ей!
Сын поднял глаза. Но я не увидела в них ни тепла, ни жалости. Только усталое, глухое подчинение этой женщине.
— Мам… — сказал он, неуверенно растягивая слова. — Кристина права. Нам здесь тесно. Нам нужна своя жизнь. Давай завтра просто съездим, посмотришь. Вдруг понравится? Там сосны рядом…
Я ушла в свою комнату — единственную, где ещё не успели разобрать мою кровать, — закрылась изнутри и подтащила к двери комод. Всю ночь за стеной они шептались и спорили, какую машину смогут купить на «остаток» после продажи моей жизни. Кристина смеялась звонко, уверенно, уже примеряя на себя роль победительницы.
Я сидела в темноте, сжимая телефон так крепко, что заболели пальцы. В контактах был один-единственный человек, который мог меня вытащить из этой беды. Но я не звонила ему почти десять лет.
Именно тогда, ночью, забаррикадировавшись комодом в собственной комнате, я впервые до конца осознала страшное: мой Максим, мальчик, которого я растила, которому отдавала лучшие куски, ради которого бралась за любую работу и годами жила без отдыха, будто исчез. Передо мной остался не сын, а тень Кристины, её послушная рука, её безвольный исполнитель.
Пальцы дрожали, пока я листала телефонную книгу. Имя «Андрей Павлович» подсвечивалось на экране как спасательный круг в чёрной воде. Он был моим бывшим зятем, мужем моей сестры, которая десять лет назад уехала в Канаду и с тех пор лишь изредка присылала открытки к праздникам. После их развода Андрей не исчез из нашей жизни окончательно: он всегда относился ко мне по-доброму. К тому же он был сильным адвокатом и занимался как раз жилищными спорами. Я долго не решалась тревожить его — стыдилась своих «домашних» проблем. Но теперь речь шла уже не о неудобстве, а о том, останусь ли я вообще в своём доме.
— Андрей… — прошептала я, когда в трубке наконец раздался его голос. — Андрей, меня выживают из квартиры. Помоги мне, пожалуйста.
Я сбивалась, говорила быстро, захлёбываясь слезами. А в это время под дверью зашуршала бумага: Кристина пыталась просунуть мне какой-то лист.
— Наталья Павловна, хватит устраивать спектакль! — визжала она из коридора. — Я вам план студии распечатала. Посмотрите, какой широкий подоконник, ваши фиалки туда отлично встанут! И подпишите согласие на показ квартиры. Завтра в два придут вторые покупатели, Элеонора сказала, что они готовы рассчитаться наличными!
На другом конце провода Андрей несколько секунд молчал. Потом его голос стал сухим и собранным:
— Наталья, завтра в десять утра я буду у тебя с коллегой. Ничего не подписывай. Дверь им не открывай. С Максимом не ругайся. Просто дождись меня.
Утро началось как артобстрел. Кристина колотила кулаком в дверь моей комнаты:
— Наталья Павловна, завтрак готов! Мы с Максимом подумали и решили всё решить мирно. Даже оплатим перевозку вашей рухляди… то есть мебели… на дачу. Выходите уже!
Я вышла, заставив себя держаться ровно. Села за стол, хотя внутри всё сжималось от унижения. Кухню было не узнать: на моих выстиранных занавесках расплылись пятна от соуса, в раковине возвышалась гора немытой посуды. Кристина развалилась на стуле в шёлковом халате и листала каталог мебели для их будущей «элитной» квартиры.
— Максим, — тихо сказала я, глядя прямо на сына. — Ты действительно хочешь, чтобы твоя мать доживала в восемнадцати метрах где-то у леса? Без аптеки рядом, без соседок, без моих подруг?
Он только открыл рот, но Кристина тут же перебила:
— Ой, ну вот, началось! Ваши подруги — такие же старые сплетницы, только и умеют, что на лавочке судачить. А там у вас будет воздух, тишина, красота. Максим, скажи ей уже, что мы внесли залог за новостройку!
Сын кивнул, не отрываясь от телефона:
— Да, мам. Залог не возвращают. Если мы за месяц не продадим эту квартиру, потеряем четыреста тысяч гривен. Ты же не хочешь, чтобы мы остались ни с чем?
В этот миг в прихожей резко зазвонил звонок. Кристина вскочила так быстро, будто ждала именно этого сигнала.
— Наверное, Элеонора раньше пришла! Максим, открой!
Максим пошёл к двери и повернул замок. Но на пороге оказалась вовсе не риелторша. В квартиру вошли двое мужчин, и Андрей Павлович в строгом сером пальто стоял впереди — спокойный, собранный и твёрдый, как скала.