Оксанка даже не пискнула. Лишь глухо выдохнула, когда тяжёлый кроссовок Богдана ударил её под рёбра. Моя собака — старая, двенадцатилетняя овчарка с помутневшими от катаракты глазами — всего лишь хотела обнюхать гостя. Она всегда встречала людей именно так: неторопливо, спокойно, будто соблюдая собственный ритуал вежливости.
— Убери эту шавку! — Богдан с отвращением провёл подошвой по траве, словно шерсть оставила на ней грязный след. — Развела тут псарню, Марта. Сесть людям негде, а у тебя зверьё под ногами крутится.
Я смотрела на его обувь. Кроссовки были из свежей коллекции — дорогие, с броскими оранжевыми вставками. Богдан вообще тянулся ко всему яркому и статусному. В последнее время он, как сам говорил, «вышел на новый уровень»: запустил сеть автомоек, приобрёл участок под торговый павильон и теперь держался так, будто весь Харьков — его личная территория.
Ярослав, мой муж, сидел рядом. Он застыл с вилкой в руке — на зубцах покачивался кусок помидора. Сначала взглянул на брата, затем на меня, потом на Оксанку, которая медленно отползала к крыльцу, подтягивая задние лапы.
— Богдан, ну зачем так… — тихо произнёс Ярослав. — Она же старая. Она никого не тронет.
— Мне и не надо, чтобы меня «не трогали»! Я хочу спокойно пообедать, а не нюхать псину! — Богдан хозяйским жестом отодвинул тарелку. — Если не умеешь воспитывать животных, Марта, держи их в вольере. Или усыпи — ей всё равно недолго осталось.
Я промолчала. Обычно я вообще не отвечала сразу, когда внутри всё начинало медленно сковываться ледяной плёнкой. Профессиональная привычка: работа с картами, кадастрами и границами научила меня одному — крик не меняет координат. Их меняют бумаги.
Я поднялась, подошла к Оксанке и опустилась на колени прямо в пыль. Под ладонями ощущалась дрожь её худого тела. Старая латунная пряжка на ошейнике тускло блеснула на солнце. Я осторожно ощупала рёбра — кажется, целы. Оксанка лизнула мою руку — горячо, шершаво.
— Марта, ну что ты замерла? — Богдан уже наполнял бокалы вином. — Иди к столу, всё остынет. Обиделась? Да брось, это всего лишь собака. Кстати, Ярослав, ты глянул документы по участку на Фастове? Я там уже начал ставить забор.
Ярослав кивнул, избегая моего взгляда.
— Да, Богдан, посмотрел. Вроде всё нормально.
Я медленно выпрямилась. В голове будто щёлкнул выключатель. Фастов. Участок 74-бис. Этот район я знала до сантиметра. Три месяца назад мы с отделом сверяли там красные линии.
— Богдан, — произнесла я ровным, почти безразличным тоном, — ты забор по фасаду ведёшь или с выносом на дорогу?
Он усмехнулся и посмотрел на меня с видом победителя.
— Какой ещё вынос, Марта? Я там тихонько «прирезал» три сотки. Всё равно пустырь, городская земля, никому дела нет. Председателю ГСК коньяк занёс — и порядок. Павильон будет шире на полтора метра. Это же дополнительная выручка, понимаешь?
— Понимаю, — кивнула я. — Выручка — дело важное.
Ты даже не представляешь, насколько, подумала я.
Богдан всё больше распалялся: рассказывал, как обходит строительные нормы, как у него «всё схвачено» в администрации и как на месте павильона скоро вырастет целый комплекс. Он говорил громко, размахивал руками, и оранжевые вставки на его кроссовках мелькали перед глазами, словно сигнальные огни.
Ярослав поддакивал. Он всегда соглашался с братом. Богдан считался «успешным» и «хватким», а мы с Ярославом — обычные бюджетники, живущие от зарплаты до зарплаты.
— Оксанка, пойдём, — позвала я.
Собака с трудом поднялась, всё ещё подрагивая. Мы вошли в дом. Я плотно закрыла дверь, отрезав шум веранды, звон посуды и самодовольный смех Богдана. И направилась в свой кабинет, где можно было наконец остаться наедине с мыслями.