В нём было трудно узнать прежнего Богдана.
В прежнем Богдане теперь почти невозможно было узнать того самоуверенного человека, каким он был раньше. Потёртая куртка, сгорбленная спина, тяжёлая походка. Он направлялся к автобусной остановке. Машину у него изъяли за долги ещё в феврале.
Бизнес-центр в Фастове превратился в груду обломков и пыли. Две недели назад туда пригнали экскаваторы. Богдан пытался кидаться под ковш, кричал о «произволе», но судебные исполнители быстро его остудили. Демонтаж обошёлся недёшево, и эти суммы тоже записали на его счёт.
Ярослав в ту ночь так и не сомкнул глаз. Он долго ворочался, тяжело вздыхал, а под утро тихо произнёс:
— Знаешь, Марта… мне его жаль. Всё-таки он мой брат.
— Мне тоже было жаль, — ответила я, всматриваясь в темноту над головой. — До того момента, как он ударил собаку. Ты же понимаешь, Ярослав: тот, кто поднимает руку на беззащитного, однажды замахнётся и на тебя. Просто пока ты был ему выгоден. А Оксанка — нет.
Ярослав промолчал. Похоже, эта мысль впервые по-настоящему дошла до него.
Вечером мы отправились на прогулку. Оксанка шла неторопливо, припадая на левую лапу — старая травма и тот пинок всё же дали о себе знать. Но в ней чувствовалось спокойствие. Она подставляла морду весеннему ветру, щурилась и жадно втягивала запахи оживающей земли.
У подъезда нас поджидал Богдан.
Мы не пересекались три недели. Он заметно исхудал, лицо осунулось, под глазами залегли тени. Он стоял и ждал.
— Пришли? — сипло выдохнул он.
Ярослав шагнул вперёд, инстинктивно заслоняя меня.
— Богдан, что тебе нужно? После той сцены у офиса тебе запретили приближаться.
Тот словно не услышал. Его взгляд был прикован ко мне. В нём больше не было ярости — лишь глухая, безнадёжная пустота.
— Ты выиграла, Марта, — произнёс он. — Сегодня я подписал документы о банкротстве. Квартиру выставили на торги. Уезжаю к матери в деревню.
Я молчала. Какие слова тут подойдут? В земельном кодексе не предусмотрены статьи о жалости к разорившимся.
— Одного не понимаю, — он сделал шаг ближе, и Ярослав напрягся. — Это того стоило? Из-за псины? Ты и правда такая… холодная?
Я спокойно встретила его взгляд. Потёртая куртка. Дрожащие пальцы.
— Дело было не в собаке, Богдан, — сказала я ровно. — Она лишь стала показателем. Ты решил, что законы тебя не касаются. Что можно захватывать землю, игнорировать нормы, бить тех, кто слабее. Я всего лишь напомнила: у любой территории есть границы. И у человеческого терпения — тоже.
Богдан перевёл глаза на Оксанку. Она стояла рядом, тяжело опираясь на мои ноги. Даже не зарычала. Для неё он исчез в тот самый миг, когда убрал ногу от её рёбер.
— Сука ты, Марта, — повторил он без прежней злобы, почти устало. — Инженерная сука.
Он развернулся и медленно побрёл прочь, шаркая по мокрому асфальту.
— Пойдём домой, Ярослав, — сказала я. — Уже поздно.
Мы вошли в лифт. Дома я первым делом сняла с Оксанки ошейник. Латунная пряжка ещё хранила тепло её кожи. Я аккуратно положила его на полку в прихожей.
Телефон завибрировал — сообщение из рабочего чата. Олег прислал фото: на месте павильона в Фастове теперь лежал ровный пустырь, засыпанный гравием. Посреди него возвышался новый синий столб с табличкой: «Охранная зона. Строительство запрещено».
На кухне засвистел чайник, Ярослав звякал чашками.
— Марта, тебе с сахаром? — крикнул он.
Я опустилась на пол рядом с Оксанкой. Она устроила голову у меня на коленях. Я ощущала её ровное, спокойное дыхание. Где-то в глубине квартиры мерно тикали часы, отсчитывая минуты нашей новой, тихой жизни — без чужих кроссовок в прихожей и без громких угроз.
Зачисление: 0 гривен. Остаток: спокойствие.
Оксанка тихо засопела во сне. Я поправила коврик.