— Ты где ходишь, Оксанка? — голос Александра звучал так, будто я не возвращалась после смены в переполненном автобусе, а спустила в карты нашу квартиру. — Я же полчаса назад просил: зайди в банк и переведи Людмиле деньги.
— Я двенадцать часов на ногах, — ответила я, придерживая плечом пакет с курицей, хлебом и стиральным порошком. — Отделение уже закрыто. Я тебе ещё днём об этом писала.
— Значит, надо было заранее об этом подумать. У человека давление, ей лекарства нужны, а ты, как обычно, только о себе.
— У Людмилы давление чудесным образом поднимается аккурат в день моей зарплаты. Ты правда этого не замечаешь?
В трубке повисла короткая, липкая пауза.
— Не начинай, — сквозь зубы бросил он. — Дома обсудим. И купи сметану. Нормальную, а не эту воду за сорок гривен.
— Я уже вышла из магазина.
— В прямом. Сметаны сегодня не будет. Никто от этого не умрёт.
Я отключила звонок и сразу почувствовала, как внутри поднимается привычная тяжесть. Даже не страх — усталость. Густая, вязкая, как остывшая манная каша из детсадовской тарелки. Когда уже не злишься, а просто знаешь: стоит открыть дверь — и на тебя обрушат всё, что накопилось за день.
Дверь распахнула Людмила.
— Явилась, — произнесла она, даже не думая отойти в сторону. — А мы тут сидим, ждём. Александр с работы, голодный, у меня давление, а ей всё равно. Стоит, глазами хлопает.
— Я не хлопаю, я дышу, — спокойно сказала я. — После маршрутки это, между прочим, полезно.
— Ты язык придержи, — донеслось с кухни. — Иди сюда.
Я прошла на кухню и опустила пакеты на табурет. На столе уже были разложены колбаса и сыр, открыта банка шпрот, рядом стояли две пустые кружки, крошки рассыпались по скатерти, а в раковине отмокала тарелка с присохшей гречкой. Умирать от голода здесь явно никто не собирался. Меня просто ждали. Для показательного выступления.
— Ну? — Александр развалился на стуле. — Где перевод?
— Потому что мне это надоело.
Людмила медленно опустилась на табурет, прижимая ладонь к груди.
— Ты слышал? Ей надоело. Это мне? Мне, которая вас из ничего подняла?
— Людмила, не заводись, — сказал Александр, но взгляд не отрывал от меня. — Объясни по-человечески, без спектакля.
— По-человечески? Пожалуйста. За последние четыре месяца я перевела Людмиле сто сорок тысяч гривен. На что — понятия не имею. Каждый раз всё срочно и в последний момент: то «до пенсии», то «на лекарства», то «за коммуналку», то «за зуб», то «на анализы». Только почему-то потом появляется новое пальто, свежий телефон или маникюр цвета баклажана.
— Как ты смеешь считать чужие деньги? — вспыхнула Людмила.
— Они не чужие. Я их зарабатываю.
— В семье нет «моих» и «твоих»! — Александр ударил ладонью по столу. — Сколько можно это повторять?
Я посмотрела на него и тихо усмехнулась.