И Людмила больше не получит ни копейки из моих денег и забудет о ключах от этой квартиры.
— Ты меня выставляешь? — тихо поинтересовалась Людмила.
— Нет. Я просто возвращаю вас туда, где вам и положено быть. В ваш дом.
— А если я откажусь уходить?
— Не откажетесь. Я уже позвонила участковому. Сообщила, что у меня конфликт с родственниками и мне небезопасно одной. Он скоро будет здесь. Я, признаться, терпеть не могу неожиданные повороты. Но, как оказалось, иногда они очень кстати.
Они смотрели на меня так, будто перед ними стоял совершенно незнакомый человек.
— Ты с ума сошла, — бросил Александр.
— Напротив. Кажется, я только сейчас начала приходить в себя.
Раздался звонок в дверь.
— Это он? Так быстро?
— А вы рассчитывали, что я и дальше буду крутиться у плиты, пока вы решаете, как мне жить?
— Оксанка, прекрати. Не надо устраивать шоу.
— Шоу длилось три года. Теперь представление окончено.
Он приблизился ко мне и заговорил уже иначе — без крика, без нажима, почти с жалобной интонацией:
— Я правда не хотел, чтобы всё так вышло. Запутался. Людмила давила. Там ребёнок. Здесь ипотека. Я надеялся, что всё само уладится.
— У вас у всех одна и та же надежда: что женщина всё решит за вас. Приготовит, заплатит, промолчит. А потом ещё и останется виноватой.
Звонок прозвучал снова.
— Открывай, — спокойно сказала я.
Он не двинулся. Я сама пошла к двери.
Когда участковый ушёл, в квартире повисла странная тишина. Такая бывает после ссоры, когда всё уже высказано и даже кричать больше не хочется. Людмила забрала сумку и ключ, метнув на меня взгляд, в котором смешались старая злоба и новая растерянность. Александр молча надел куртку и последовал за ней. Уже на пороге обернулся.
— Ты ещё пожалеешь, — произнёс он.
— Нет, — ответила я. — Я своё уже отплакала.
Дверь за ними закрылась.
Я прислонилась к ней лбом и некоторое время стояла неподвижно. На кухне тянуло шпротами, чужим табаком от куртки Людмилы и моей запечённой курицей, которую я так и не убрала в холодильник. На столе валялась смятая выписка, в раковине плавала тарелка. Всё выглядело до обидного обыденно. Будто ничего не произошло. Хотя рухнуло многое. Просто не всё — только то, что давно требовало сноса.
Телефон задрожал. Марьяна.
— Ну? — без приветствия спросила она. — Ты жива?
— Значит, ещё накроет.
Я оглядела кухню. Свою, чёрт побери. Табурет, старый чайник, магнит с Винницей, который я терпеть не могла, но почему-то не снимала. И впервые за долгое время ощутила не одиночество, а простор.
— Нет, — сказала я. — Сегодня останусь дома.
Марьяна помолчала, затем тихо выдохнула:
— Тогда поздравляю. Похоже, у тебя только что началась нормальная жизнь.
Я усмехнулась, отправила шпроты в мусор, распахнула окно и поставила чайник.
— Похоже на то, — ответила я. — И знаешь, что самое забавное?
— Сметаны всё равно нет. И никто от этого не умер.