— Мама, ты чего встала столбом? Подпиши здесь и вот здесь. И до воскресенья освободи дачу. Теперь она моя.
Марина ткнула мне почти в лицо пачкой документов с таким выражением, словно я обсчитала её на кассе и ещё спорить вздумала. Не родная дочь передо мной стояла, а проверяющая из налоговой. Я не стала торопиться. Спокойно вытерла ладони о передник — от него тянуло укропом и смородиновыми листьями, я как раз закрывала огурцы, — и долго посмотрела на Марину.
А про себя только и сказала: «Ну вот. Дождалась».
Потому что в кармане моего домашнего халата тоже лежали бумаги. Мои собственные. И, если честно, куда любопытнее тех, что она принесла.
Началось всё примерно за полгода до этого.
В феврале мне позвонила нотариус — Ольга Дмитриевна. Мы с ней знакомы лет двадцать, не меньше. Я ещё её покойного мужа в поликлинике выхаживала, когда сорок лет медсестрой отпахала.
— Ирина, ты сейчас сидишь? — спросила она странным голосом. — Твой Дмитрий завещание оставил. Только теперь добралась разобрать его банковскую ячейку.
Дмитрий был моим старшим братом. Умер он три года назад, одиноким, без жены и детей. Я была уверена, что после него осталась только двухкомнатная квартира в Киеве. Её тогда по закону и разделили: мне досталась треть, остальное — двоюродным родственникам.
— Ольга, какое ещё завещание? — растерялась я. — Мы же уже всё оформили.
— Ты всё-таки сядь, если стоишь. У него дача в Ромашково. Двадцать соток и дом. Он ещё в двадцатом году отдельным завещанием оставил всё только тебе. Я сама опешила. Документ лежал в другой папке, моя прежняя секретарша перепутала.
Я прямо в прихожей опустилась на табуретку. В голове загудело, будто кто-то рядом включил трансформатор. Ромашково — это возле новой трассы, которую проложили год назад. Там одна сотка теперь стоит примерно четыреста тысяч грн. А соток было двадцать. Дальше можете посчитать сами.
— Но почему он мне ничего не сказал? — едва выговорила я.
— Он записку оставил. Прочитаешь — поймёшь.
В тот же день я поехала к Ольге Дмитриевне. В конверте лежал листок в клетку, исписанный знакомым неровным почерком брата:
«Ирин, это тебе. Только тебе. Не Марине. Она за два года ко мне в больницу ни разу не приехала, хотя я просил. А ты кормила меня с ложечки. Деньгами с ней не делись — потратит и даже не заметит. Пусть у тебя будет запас на старость. Дмитрий».
Я сидела над этой бумажкой и плакала. Не из-за стоимости дачи. Не из-за земли. А потому, что брат всё видел. Даже лежа в больнице, с трубками и капельницами, он понял: я не бесплатная прислуга, а живой человек.
Марину я поднимала одна с тех пор, как ей исполнилось шесть. Муж тогда ушёл к продавщице из супермаркета — ну и пусть бы жил с ней счастливо. На мне остались дочь и моя лежачая мать. Я тянула их обеих, как могла. Потом маму похоронила. Марина выросла, вышла замуж за Артёма — парень он, в общем-то, был неплохой, только полностью под её каблуком.
И ведь знаете, как это обычно бывает? Стоит матери перестать быть центром чужой жизни, как о ней начинают вспоминать лишь тогда, когда появляется очередная нужда.