— Марина, в эту субботу к нам придут люди.
Я только поставила сковороду на конфорку и повернулась. Дмитрий устроился за кухонным столом, водил пальцем по экрану телефона и даже головы не поднял.
— Какие ещё люди?
— Тётя Алла. У неё день рождения. Я уже сказал, что соберёмся у нас. Примерно двенадцать человек будет.
Тётя Алла была давней знакомой его матери. За всю жизнь я встречала её, кажется, раза четыре. Но Дмитрий всё уже распорядился. Как обычно. Не спросив. За нас обоих. И за меня тоже.
Мы прожили в браке двадцать шесть лет. Первые восемнадцать я вообще не понимала, что именно происходит и по какой схеме мы живём. Дмитрий звал гостей — я накрывала стол. Дмитрий кому-то что-то обещал — выполняла я. Всё шло будто само собой, по привычной колее. Я работаю преподавателем в колледже, веду три группы, ночами проверяю курсовые почти до полуночи. А потом наступают выходные, и я снова оказываюсь у плиты, потому что Дмитрий решил подарить кому-то праздник.
Лет восемь назад это уже стало не случайностью, а порядком вещей.
В ту субботу я поднялась в шесть утра. Дмитрий ещё накануне сообщил: тётя Алла очень любит холодец. Кроме него, нужны были салат с языком, курник, два горячих блюда и блины с начинкой. Язык готовится три часа, холодец — все четыре. Я заняла плиту двумя кастрюлями и принялась замешивать тесто для курника.
Дмитрий проснулся только к десяти. Заглянул на кухню, втянул носом запах.
— Ого, аппетитно. Ты справляешься?
— Дмитрий, нарежь хотя бы хлеб.
— Я лучше за тортом съезжу. Какой взять?
— Любой.
Его не было полтора часа. Вернулся он с коробкой торта и бутылкой вина, поставил покупки на стол и ушёл в комнату смотреть телевизор. А я в это время снимала кожу с языка, лепила курник, шинковала салаты. Шесть часов подряд — без паузы, без возможности присесть. Спина ныла, ноги налились тяжестью от бесконечного стояния на одном месте.
Когда все сели за стол, тётя Алла подняла бокал и сказала:
— Дмитрий, большое тебе спасибо. Какой роскошный стол!
Дмитрий важно кивнул, с таким скромным достоинством, будто лично провёл на кухне весь день.
— Старались, — произнёс он.
Тётя Алла посмотрела уже на меня:
— Марина, а ты помогала?
У меня едва тарелка из рук не выскользнула. Помогала. Шесть часов у раскалённой плиты — это, оказывается, «помогала».
— Дмитрий, расскажи, как ты три часа мясо мариновал, — сказала я.
Он поднял на меня глаза и густо покраснел. Тётя Алла перевела взгляд на него, потом снова на меня.
— Ну… мы вместе, — быстро выдавил Дмитрий и тут же заговорил о другом.
После ужина я больше часа стояла у раковины. Двенадцать тарелок, бокалы, кастрюли, противень — всё это ждало меня. Дмитрий в это время сидел в комнате и смотрел футбол.
— Отлично посидели! — крикнул он оттуда. — Все довольные!
Я вытерла последнюю тарелку, повесила полотенце на крючок и молча посмотрела на раковину. Довольные — это верно. Все, кроме меня. Только Дмитрий этого либо не увидел, либо видеть не захотел.
Спустя неделю он откинулся на спинку стула и буднично объявил, что Восьмое марта мы тоже празднуем дома.
— Мама приедет. И Кирилл с женой. И дядя Виктор.
— Дмитрий, может, пойдём в кафе? Я очень устала.
Он посмотрел на меня так, словно я предложила что-то нелепое.
— Зачем выбрасывать деньги? Ты же прекрасно готовишь.
Да, готовлю я действительно хорошо. Но из этого вовсе не следует, что собственный праздник я мечтаю провести рядом с раковиной и грязными тарелками.
На дверце холодильника вскоре появился листок. Дмитрий вырвал его из блокнота и крупно написал сверху: «8 марта. Меню». Ниже шли десять пунктов: оливье, селёдка под шубой, заливной язык, мясо по-французски, фаршированные перцы, пироги с капустой, блины с красной рыбой, винегрет, торт «Наполеон», нарезки.
Десять блюд на двенадцать гостей. Я прикинула расходы: одних продуктов выходило примерно на четырнадцать тысяч. Плюс два дня готовки — по шесть часов каждый. В сумме двенадцать часов моего времени. Мой выходной. Мой праздник.
Я подошла к Дмитрию.
— Может, ты хотя бы мясо замаринуешь? Там правда ничего трудного: горчица, соль, перец.
— Марин, ну ты же знаешь, я этого не умею.
— Ты даже не пытался.
— Я испорчу. А потом сама же будешь сердиться.
Он беспомощно развёл руками. Эти его большие ладони всегда так расходились в стороны — будто говорили: «Ну а что я могу?» И после этого, как правило, не делали вообще ничего.