— Оксана, переведи на мою карту тридцать пять тысяч гривен, завтра платёж по кредиту, — бросил Тарас, даже не отрываясь от ноутбука, где в очередной раз гремели виртуальные танковые бои.
Оксана замерла с утюгом в руке. Из отверстий с шипением вырывался пар, окутывая гладильную доску молочной дымкой. Она медленно поставила утюг на подставку и посмотрела на широкую спину мужа, обтянутую домашней футболкой. Этот ежемесячный обряд под названием «перекинь деньги» длился уже четвёртый год, но именно в этот промозглый ноябрьский вторник внутри неё что‑то окончательно надломилось.
— Тарас, — тихо произнесла она, стараясь, чтобы голос не дрожал, — у тебя совсем ничего не осталось? Я ведь на прошлой неделе оставила в магазине десять тысяч, коммуналку тоже закрыла. От аванса почти ничего не осталось, а до зарплаты ещё тянуть и тянуть.
Он раздражённо цокнул, стащил наушники и развернулся в кресле. Лицо у него было обиженное, почти детское — будто у него отняли любимую игрушку.
— Оксана, мы же всё обсуждали. Сейчас мёртвый сезон, заказов нет. Я на процентах сижу, ты знаешь. А банк ждать не станет. Маме уже пришло напоминание. Ты же не хочешь, чтобы ей начали названивать коллекторы? У неё давление скачет.
— То есть у твоей мамы давление, а у меня, выходит, печатный станок в тумбочке? — Оксана резким движением выдернула шнур утюга из розетки. — Четыре года я закрываю этот кредит. Четыре года отдаю семьдесят процентов своей зарплаты за квартиру, в которой по документам меня вообще не существует.
— Опять ты за своё! — он закатил глаза. — Сколько можно мусолить одно и то же? Мы сто раз говорили: оформили на маму, потому что ей как пенсионерке и ветерану труда дали льготную ставку. Мы сэкономили кучу денег! Это же для нашей семьи!
— Для какой семьи, Тарас? — Оксана подошла к окну, по стеклу которого хлестал холодный дождь. — С юридической точки зрения в этой квартире есть один собственник — Людмила Петровна. И есть мы — люди, которые оплачивают её недвижимость. Вернее, я оплачиваю. Потому что твой «временный спад» почему‑то длится круглый год.
— Ты мне деньгами тычешь? — голос его сорвался на визг. — Стала меркантильной? Я тоже вложился! Я ремонт делал, обои клеил!
— Обои, купленные на мою премию, — устало ответила она. — Я сегодня была у стоматолога. Нужна коронка, и это недёшево. А у меня пусто, потому что завтра очередной платёж. Пятый год хожу в одном и том же зимнем пальто. Зато твоя мама недавно хвасталась новой шубой — она ведь может откладывать пенсию, когда дети оплачивают ей жильё.
— Не смей считать деньги моей матери! — Тарас вскочил. — Это низко! Она пустила нас к себе, а ты…
— Пустила в квартиру, которую я и оплачиваю? Великодушие века.
— Хватит истерик. Переводи деньги. Я не собираюсь завтра краснеть перед мамой, если ей позвонят из банка. И разогрей ужин, я голоден.
Он демонстративно снова надел наушники, давая понять, что разговор завершён. Оксана смотрела на его затылок и чувствовала, как в груди разливается холодная пустота. Любовь, терпение, надежда — всё это словно растворилось, уступив место трезвому и почти болезненному осознанию происходящего.
Она молча вышла из комнаты, взяла телефон и открыла банковское приложение. На счёте было сорок тысяч гривен — ровно столько, чтобы закрыть платёж и оставить немного на продукты. Палец завис над кнопкой перевода.
И вдруг в памяти всплыл вчерашний разговор, случайно услышанный ею. Людмила Петровна приходила в гости, пила чай на кухне, пока Оксана выбегала в магазин. Вернувшись раньше, чем планировала, она тихо открыла дверь и услышала голос свекрови — та беседовала по телефону со старшей дочерью, Юлией.
— Да, Юлечка, всё идёт как надо. Платёж по квартире вносится исправно. Ремонт сделали отличный… — доносилось из кухни, и Оксана тогда замерла в прихожей, не решаясь сделать шаг дальше, потому что следующие слова могли окончательно расставить все точки над «и».