— Зубы ей подавай! Марьяна, ты в своём уме — сравнивать зубы и безопасность матери?! Машина — это не прихоть, а необходимость. Если мама не успеет в больницу и свалится с сердцем, ты потом себе эти импланты простишь? Поедешь с новенькой улыбкой на кладбище? Опомнись! Ты считаешь каждую копейку, как базарная торговка. Речь вообще-то о человеческой жизни!
— Не кричи, — холодно оборвала Марьяна. — На «торговку» заработай сам, я не на твоём обеспечении. И не надо драм с кладбищем. Твоя мать спокойно доберётся до области электричкой, а дальше возьмёт такси. Это обойдётся максимум в полторы тысячи. Я готова заплатить за это такси. Из тех же накоплений. Полторы тысячи на здоровье Ганны — пожалуйста. Но не восемьдесят. Не весь мой годовой запас на операцию.
Ганна всхлипнула громче прежнего, прижала платок к губам. Однако её глаза оставались сухими и внимательными. Взгляд метнулся к сыну — будто сигнал: «Продолжай».
— Не думала я, Марьяна, что ты такая, — с надрывом произнесла свекровь. — Считала тебя душевной, семейной. А ты — как камень. Не зря говорят: чужая душа — потёмки. Владислав, сынок, не надо. Не унижайся. Если для Марьяны деньги важнее людей, пусть так. Я сама справлюсь. Может, у соседки займу под проценты. Или серьги золотые заложу — те самые, что отец твой покойный подарил на серебряную свадьбу. Последняя память о нём… Но что поделаешь? Раз родные дети ради здоровья помочь не могут, значит, продать железки надёжнее.
Марьяна ощутила, как к горлу подкатывает тошнота. Не от слов — к этим приёмам она за десять лет выработала стойкость. А от того, с какой лёгкостью Владислав включился в спектакль. Он мгновенно оказался рядом с матерью, обнял её за плечи, заглянул в лицо с показным сочувствием.
— Мам, ну какие серьги? Я этого не допущу! Марьяна! — Он резко повернулся к жене, и голос его стал жёстким, начальственным, как на складе с подчинёнными. — Ты сейчас человека до больницы доведёшь, понимаешь? У неё сердце! Ты видишь её состояние? Для тебя восемьдесят тысяч — просто сумма, а для неё — непосильный груз. Ты хочешь стать причиной её смерти? Скажи, хочешь?
— Достаточно! — Марьяна вскочила так резко, что кружка опрокинулась. Чай разлился по клеёнке, растекаясь и впитываясь в салфетки. — Хватит этого фарса. Вы оба знаете, что я права. Просто привыкли, что я в итоге сдаюсь и оплачиваю ваши проблемы. Но не сегодня. Ганна, можете изображать оскорблённую невинность сколько угодно. Владислав, можешь кричать про кладбище и серьги. Денег вы не получите. Ни гривны. Чините машину сами. Берите кредит, оформляйте рассрочку, продайте что-нибудь из гаража. У тебя, Владислав, комплект зимней резины почти новый лежит и набор инструментов с новоселья. Варианты найдутся. Разговор окончен.
Она вышла в коридор, сорвала с крючка ветровку. Руки дрожали — не от слабости, а от ярости. Натянула кроссовки, даже не развязывая шнурков, резко вбила пятки. Дверь хлопнула.
В подъезде пахло кошачьей мочой и хлоркой. Между третьим и четвёртым этажом, как всегда, тускло светилась лампочка. Марьяна прислонилась к холодной стене и закрыла глаза. Сердце колотилось где-то у самого горла. Было не столько больно, сколько мерзко — словно только что выбралась из бочки с липким сиропом лицемерия и теперь хотелось срочно смыть с себя эту сладкую гадость.
Она почти не сомневалась: как только она уйдёт, на кухне последует обмен взглядами, и Владислав скажет матери что-нибудь вроде: «Ничего, перебесится и отдаст. Куда денется. Я надавлю. А ты пока пострадай, соседкам расскажи, какая невестка бессердечная». Их отработанная схема. Марьяна знала её наизусть. Обычно она сдавалась на третий или четвёртый день — не потому, что верила в их искренность, а потому что уставала от постоянного давления: тяжёлых вздохов за ужином, демонстративной тишины в спальне, грохота шкафов, которые Владислав закрывал нарочито громко, и телевизора у Ганны, орущего на полную громкость передачами про одинокую старость.
Но сейчас что-то внутри окончательно оборвалось. Возможно, дело было в мандарине. Смешно, но именно тот кислый мандарин, сводивший скулы, пока Владислав рассуждал об «инвестициях в будущее», стал последней каплей. Марьяна вдруг ясно поняла: будущего у этой семьи нет. Есть только бесконечное настоящее, где она — банкомат, кухарка и удобный объект для манипуляций.
Она спустилась во двор и устроилась на лавочке у детской площадки. Неподалёку бабушки обсуждали рост тарифов на вывоз мусора. Марьяна достала телефон и, не раздумывая, набрала номер Елены.
— Привет. Я сейчас к тебе приеду, можно?
— Марьяна, что с голосом? Как будто деревянный. Опять Владислав чудит или его мама объявилась?
— И то и другое. Дуэт. Машину разбили, требуют с меня деньги на ремонт. За рулём была мать, между прочим. Бедная пенсионерка. А я, видите ли, не должна зубы лечить.
— Да ладно! Приезжай, конечно. У меня борщ есть и булочки с корицей вчерашние. Кофе сварю. Всё расскажешь по порядку. И главное — держись. Не уступай им. Ты права на сто процентов.
Через сорок минут Марьяна уже сидела на крошечной кухне Елены в хрущёвке, пила растворимый кофе из большой кружки с надписью «Я у мамы молодец» и наблюдала, как подруга нарезает хлеб к борщу. Елена была полной противоположностью Марьяны: яркая, громкая, дважды разведённая, с двумя детьми от разных браков, но удивительно стойкая и жизнелюбивая. Она умела любую драму обратить в анекдот, и сейчас это было необходимо как воздух.
— Ну и что говорит твой ненаглядный Владислав? Прямо стоит насмерть: отдай и всё?
— Уверяет, что я бессердечная тварь, которая экономит на здоровье его матери. Что я торгашка. Что из-за меня она может не доехать до больницы и умереть.
— Прекрасно. А историю про золотые серьги ты уже слышала? Или это запланировано на второй акт?
— Уже прозвучала. Причём сразу.
Елена расхохоталась, запрокинув голову.
— Классика жанра! У моей первой свекрови была легендарная брошь «с бриллиантами», которую она якобы собиралась продавать каждый раз, когда сыну требовались деньги на новый телефон. Эта брошь пережила падение царского режима, революцию, дефолт девяносто восьмого и до сих пор спокойно лежит в шкатулке. Марьяна, ты молодец, что ушла. Ни гривны им не давай. Пусть сами выкручиваются. Владислав — взрослый мужик, пусть таксует по вечерам или идёт вагоны разгружать, если матери так необходима машина. Ты-то здесь при чём? Когда ты вообще на этой машине ездила в последний раз? Год назад на шашлыки?
— В прошлом мае. И то он всю дорогу ворчал, что я зря палю бензин и еду не по той полосе.
— Вот именно. А техобслуживание, страховка, ремонт — всё за твой счёт. Старая история. Ты ему кто — жена или благотворительный фонд?