Домой она вернулась спустя три часа. Открыла дверь своим ключом, сняла верхнюю одежду и прошла на кухню. Владислав находился там же, где она оставила его утром. Теперь перед ним стояла уже начатая бутылка коньяка и блюдце с дольками лимона. Ганна хлопотала у плиты, изображая приготовление ужина: на деле лишь перекладывала котлеты с тарелки на тарелку.
— Явилась, — процедил Владислав, не поднимая глаз. — Нагулялась? С подружкой кофе распивала, пока у матери давление под двести?
Марьяна ничего не ответила. Подошла к столу, достала из кармана телефон, открыла нужный файл и положила аппарат экраном вверх перед мужем.
— Посмотри. Вчерашний вечер. Парковка у «Пятёрочки». Качество не аймакс, конечно, но твою куртку и походку я узнаю из тысячи. И мамины — тоже.
Владислав перевёл взгляд на экран — и застыл. Его лицо медленно менялось, словно с него стирали привычное выражение оскорблённой невинности, обнажая настоящие черты: страх, злость, отчаяние загнанного в угол человека.
Ганна выронила вилку. Звон металла о кафельный пол прозвучал резко, почти как выстрел.
— Это… это не то, что ты думаешь, — начал Владислав, но голос предательски сорвался на визгливую ноту. — Я просто… мама попросила помочь с парковкой, а потом… всё как-то само вышло…
— Замолчи, — тихо, но отчётливо произнесла Марьяна. — Просто замолчи. Ты был пьян. Разбил машину. Потом вытащил мать из дома, усадил её за руль повреждённого автомобиля, чтобы разыграть аварию. А затем явился сюда и устроил спектакль про «бедную старенькую маму», чтобы вытянуть из меня восемьдесят тысяч гривен. Я ничего не перепутала?
Ганна опустилась на табурет и закрыла лицо ладонями. Её плечи мелко дрожали.
— Марьяна, прости… Он сказал, что на работе серьёзные проблемы, что если узнают про пьяную езду, его уволят без разговоров. Он на коленях стоял. Он же сын… Я думала, ты не узнаешь, а деньги ведь общие, всё равно в дом пошли бы.
— В дом? — Марьяна усмехнулась, но в улыбке не было тепла. — Они бы ушли на ремонт машины, которую ваш сын разбил, сев за руль нетрезвым. А мои зубы так и остались бы дырками в челюсти. Вы об этом подумали, Ганна? Что я живой человек, а не банкомат?
Свекровь молчала. Владислав сидел бледный, словно из него выкачали кровь. Марьяна убрала телефон обратно в карман.
— Итак. Ты, — она указала на мужа, — собираешь вещи и уходишь. К маме. В гараж. К любовнице — куда угодно. Здесь ты больше не живёшь. На развод подаю я. И даже не пытайся качать права насчёт раздела имущества. У меня есть запись. Там ясно видно, как ты садишься за руль пьяным и вынуждаешь пожилую женщину брать вину на себя. Это уголовная статья. И я о ней вспомню, если придётся.
— Ты не посмеешь, — прохрипел Владислав. — Это шантаж.
— Это защита, Владислав. Ты сам себя загнал в тупик своей ложью. Подставил мать, попытался обокрасть жену. Теперь пожинай плоды. Всё предельно просто. Собирайся.
Ганна медленно поднялась. Лицо её было заплаканным, но в глазах впервые мелькнуло не притворное саможаление, а настоящий, жгучий стыд.
— Пойдём, сынок. Хватит позориться. Марьяна права. Мы такого натворили… Господи, как теперь людям в глаза смотреть?
Владислав дёрнулся, собираясь возразить, но мать ухватила его за рукав и почти силой повела в прихожую. Марьяна осталась на кухне, прислонившись к подоконнику, и слушала, как в коридоре шуршат куртки, звенят ключи, как Владислав что-то бормочет, а Ганна тяжело вздыхает. Затем хлопнула входная дверь. И всё стихло.
Тишина стала густой, тягучей, словно тёплый кисель.
Марьяна медленно опустилась на стул и налила себе чаю из давно остывшего чайника. Напиток оказался холодным и горьковатым, но она всё равно сделала глоток, потом ещё. Во рту пересохло, будто она жевала бумагу.
Её взгляд скользнул по кухне. Клеёнка в мелкий цветочек, купленная Ганной на распродаже. Магнитики на холодильнике, привезённые Владиславом из «командировок», в которые он, как выяснилось, мог и не ездить. Пустая вазочка из-под мандаринов. Всё выглядело чужим, словно театральные декорации после финального акта плохой пьесы.
Она снова взяла телефон, открыла галерею и пересмотрела запись. Без злорадства — скорее с холодной сосредоточенностью врача, изучающего рентгеновский снимок перелома. Больно — да. Но теперь кость срастётся правильно: гнилую ткань вырезали.
Марьяна набрала Елену.
— Привет. Я дома одна. Владислав съехал. С мамой.
— Что произошло? Ты нашла видео?
— Нашла. Всё именно так, как ты и говорила. Он пьяным врезался в столб. Её заставил сесть за руль. Лен, я его выгнала. Окончательно.
В трубке повисла пауза, затем Елена шумно выдохнула:
— Ну слава богу. Я уже боялась, что ты снова простишь. Марьяна, ты молодец. Я сейчас приеду. С бутылкой вина. Отпразднуем твою свободу.
— Вино не нужно. Просто приезжай. Посидим, поговорим. Мне сейчас важно, чтобы кто-то был рядом. Чтобы не скатиться в жалость к себе.
— Буду через двадцать минут. Держись.
Марьяна положила телефон и подошла к окну. За стеклом уже стемнело. Во дворе светили фонари, выхватывая из темноты обледеневшие качели и пустую песочницу. Где-то на верхнем этаже соседнего дома кто-то раз за разом выводил на пианино одну и ту же гамму.
Она подумала о том, что завтра начнётся другая жизнь. Не лёгкая и не безоблачная. Впереди развод, делёж имущества — Владислав наверняка попробует урвать своё, несмотря ни на какие доказательства, — пересуды общих знакомых, которых он постарается настроить против неё. Но всё это было лишь внешним шумом. Главное — внутри больше не жила изматывающая дилемма: прощать или нет, верить или проверять.
Она уже проверила. И не простила.
Марьяна распахнула форточку. В кухню ворвался морозный воздух с запахом гари от соседской печки и снега. Она вдохнула глубоко. Впервые за долгое время воздух не застревал в горле и не давил на грудь, а свободно наполнял лёгкие.
Завтра она запишется к стоматологу. И купит себе новые кроссовки. А может, не кроссовки, а те смешные сапоги на каблуке, которые ей так нравились, а Владислав презрительно называл «цыганскими». Да, именно их. И наденет на первое судебное заседание. Просто потому, что так захочется. Чтобы стать выше — и буквально, и в переносном смысле.
В прихожей раздался звонок. Это пришла Елена. Марьяна направилась открывать, и шаги её были лёгкими, почти пружинистыми. Словно с плеч свалился многопудовый мешок чужого хлама, который она тащила на себе десять лет, не понимая зачем. И только теперь, избавившись от него, она ощутила, как легко идти налегке.