Тёплый кабинет – это кухонный стол. Ноутбук, калькулятор, кипы папок. Зимой в квартире шестнадцать градусов, потому что «отопление дорого обходится, надень свитер, Марьяна».
Потом хлопнула входная дверь, и он ушёл.
Я осталась одна. В тишине. Посмотрела на свои ладони – сухие, с выступающими венами, ногти коротко подстрижены. Руки бухгалтера, который четырнадцать лет обходился без маникюра. Потому что «денег нет, бизнес еле держится».
Я достала ту самую папку. Банковская выписка за прошлый год. Двенадцать страниц мелкого текста.
Ресторан «Палермо» – четыре тысячи двести. Я там ни разу не была. Мы вообще выбирались в ресторан последний раз на годовщину свадьбы пять лет назад. И то в пельменную.
Цветочный на Ленина – две тысячи триста. Последний букет он вручил мне на пятидесятилетие. Гвоздики. Купленные на заправке. На упаковке даже остался ценник – сто девяносто гривен.
Ювелирный «Золотой» – семнадцать тысяч четыреста. Кольцо. Мне он дарил кольцо только на свадьбу, в две тысячи восьмом. С тех пор – ничего. Даже серьги на день рождения – «зачем тебе, Марьяна, ты же всё равно не носишь».
Я взяла калькулятор и начала считать. Строка за строкой. Жёлтым маркером выделяла каждый платёж, который к нашей семье не имел никакого отношения.
Восемьдесят тысяч в месяц. В среднем. Три года подряд.
Два миллиона восемьсот восемьдесят тысяч гривен.
А я три года не доходила до стоматолога. Зуб ныл ночами – глотала таблетки. Потому что «денег нет, подожди до следующего квартала». Зимние сапоги – четвёртый сезон. Подошва истёрлась, ноги мёрзли с ноября по март. «Дотерпи до весны, Марьяна, потом купим».
Два миллиона восемьсот восемьдесят тысяч. А мне – гвоздики с заправки.
Антон вернулся через два дня. Будто ничего не случилось. Сел ужинать, попросил добавки. Я молча положила.
Но папку со стола не убрала. Двенадцать страниц. Каждая строчка перечёркнута жёлтым.
Через неделю он явился с новостью.
– Ганна беременна, – произнёс Антон. Стоял посреди комнаты и говорил это так, словно получил премию. Руки в карманах, подбородок вздёрнут, цепь на шее блестит.
Я сидела на диване с книгой. Закрыла её и посмотрела на него.
– Ей нужно нормальное жильё. Она снимает комнату – восемь квадратов. С ребёнком там невозможно.
– Она поживёт здесь. Временно. Пока не подберём ей квартиру.
Квартиру. Мою квартиру. Купленную на деньги моих родителей. Мама продала дачу – два миллиона восемьсот. Папа расстался с гаражом с погребом – миллион четыреста. Четыре миллиона двести тысяч гривен. Мама плакала, подписывая документы на дачу – тридцать лет каждое лето мы проводили там. Но сказала: «Для тебя, Марьяна. Чтобы у тебя было своё».
Оформили всё на меня. Антон тогда только кивнул: «Так надёжнее, на тебя. У меня кредитная история испорчена».
Он всегда повторял одно и то же: оформляй на себя. На тебя спокойнее. Ты подпиши.
– Антон, – сказала я ровно. – Ганна сюда не переедет.
– Марьяна, она ждёт ребёнка! Ты же женщина, пойми!
– Я женщина, которую ты три года обманывал. Которой твердил «денег нет», а сам ежемесячно спускал восемьдесят тысяч на другую. Я та, что три года терпела зубную боль. Та, что мёрзла зимой в изношенных сапогах. А деньги уходили – на рестораны, цветы, украшения. Только не мне.
– Выписка. Двенадцать страниц. Я бухгалтер, Антон. У меня доступ ко всему: расчётный счёт, корпоративная карта, каждый платёж за три года.
Он замолчал. С трудом сглотнул. Цепочка дрогнула на шее.
– Это и мой дом тоже, – произнёс он уже тише.
– Нет. Документы оформлены на меня. Четыре миллиона двести тысяч – деньги моих родителей. Есть расписка. Договор купли-продажи на моё имя. И машина – тоже моя. Хёндай, двадцать второй год. Техпаспорт, страховка, договор – всё на меня.
– Я пока ничего не предпринимаю. Просто перечисляю факты. Восемнадцать лет ты сам просил: «Оформи на себя». Я оформляла. Теперь всё принадлежит мне.
Он поднялся. Долго смотрел – тяжело, напряжённо. Ноздри раздувались. Потом развернулся и вышел. Дверь закрыл аккуратно, без шума. И это оказалось страшнее крика.
Я осталась сидеть. Книга лежала на коленях, открытая на той же странице. Сердце колотилось, но руки были спокойны. Совершенно спокойны.
Вечером позвонил Павел.
– Мам, папа звонил. Кричал, что ты выгоняешь его из дома.
– Я никого не выгоняю.
– Я никого не выставляю за дверь. По крайней мере, пока.
– Мам, я кое-что выяснил. Не собирался вмешиваться, думал – не моё. Но эту Ганну я видел в торговом центре. Пару недель назад. И она была не одна.