К восьми Павел подъехал вместе с мастером. С заменой управились меньше чем за час — поставили три новых замка на входную дверь.
К половине десятого я уже сидела в офисе. Провела собрание учредителей. Участник один — я. Протокол оформила, подпись поставила, печать проставила. Антон отстранён от финансового управления — строго по уставу, который он, по собственному признанию, «ни разу не открывал».
В десять связалась с банком: его карту заблокировали, новую перевыпустили на моё имя.
В одиннадцать составила заявление о разводе и отвезла документы в суд.
Ключи от машины Антон ночью бросил в почтовый ящик — без записки, без слов. Павел перегнал автомобиль к себе.
К обеду раздался звонок. Это была Ганна.
– Марьяна, мы можем поговорить?
– Антон обещал мне квартиру. Говорил, что бизнес приносит миллион в месяц. Что у него три точки. Что к лету купит мне двушку.
– Точка одна, Ганна. Автомойка с шиномонтажом. Чистая прибыль — девятьсот двенадцать тысяч гривен в год. В год, не в месяц. Двушку он вам приобретёт лет через двадцать. Если научится экономить.
В трубке повисла пауза.
– Три года. Он три года меня обманывал.
– Меня тоже. Только мне рассказывал сказки про командировки, а вам — про доходы.
Ганна молча завершила разговор.
Спустя пару часов пришло сообщение от Антона: «Ганна бросила. Ты довольна, стерва?»
Я не ответила. Телефон отправился в ящик стола.
Вечером он стоял под дверью. Новый ключ не подошёл. Почти двадцать минут не отпускал кнопку звонка. Я сидела на кухне с чашкой чая и слышала его дыхание за дверью — тяжёлое, со свистом, будто после подъёма по лестнице.
Потом он набрал меня:
– Открой. Вещи заберу.
– Завтра с десяти до двенадцати. Я всё соберу. Приходи не один — нужен свидетель.
– Свидетельство о собственности оформлено на меня. Четыре миллиона двести тысяч гривен — деньги моих родителей. Есть и расписка, и договор.
Он ещё какое-то время топтался на площадке. Я услышала глухой удар ладонью по двери — не от злости, скорее от бессилия. Затем шаги стихли на лестнице.
Я вымыла чашку, поставила сушиться. Достала его тарелку — с логотипом автомойки, подаренную к десятилетию бизнеса. Завернула в газету и убрала в пакет с его вещами.
Антон теперь живёт у матери — в однокомнатной квартире на окраине, рядом с железнодорожной станцией. На работу добирается автобусом: машина осталась у меня.
Бизнес функционирует. Я взяла двух молодых мойщиков — ребята стараются. Уже в первый месяц выручка выросла на двенадцать процентов. Выяснилось, что в последнее время Антон чаще командовал и курил у ворот, чем действительно работал.
Ганна ушла к тому парню из торгового центра — Павел рассказал. Был ли ребёнок на самом деле, так и осталось непонятным. Ганна перестала выходить на связь и с Антоном, и со мной. Когда Антон узнал о её новом избраннике, по слухам, три дня не покидал квартиру матери.
Он подал встречный иск — требует раздела бизнеса и имущества. Мой адвокат изучил бумаги: контрольный пакет у меня, стартовый капитал — средства моих родителей, расписка на четыре миллиона двести тысяч гривен, управление четырнадцать лет — всё подтверждено документами. Его сорок девять процентов остаются при нём, но контроль — за мной. Закон, устав, те самые бумаги, которые он когда-то просил «оформить на тебя».
Через Павла он передал: «Она меня ограбила. Я руками всё строил, а она бумажками отняла».
Руками — да. Но собственность определяется документами. Четырнадцать лет я повторяла это. Ты не слушал. Отмахивался: «Жми свои кнопки».
Свекровь позвонила однажды.
– Ты мужика на улицу выставила, бессовестная, — сказала Галина.
– Он сам себя выставил, Галина. В тот день, когда привёл чужую женщину в мой дом.
После этого она больше не звонила.
Вчера я сидела на кухне. Тишина. Чай, настольная лампа, книга. Ни стука каблуков по кафелю. Ни золотой цепи на распахнутой рубашке. Ни «командировок». Ни «денег нет, потерпи».
Посмотрела на свои руки — сухие, крепкие. На безымянном пальце заметен след от кольца, снятого два месяца назад. Четырнадцать лет я нажимала кнопки. И оказалось, что именно они решают всё.
Может, я поступила слишком резко. Возможно, можно было обсудить, поделить, разойтись спокойно — через юристов, по-человечески. Может, не следовало показывать Ганне выписки. И, возможно, менять замки за одну ночь — это чересчур.
Но он стоял на моей кухне и говорил: «Смирись». Привёл другую женщину в квартиру, купленную на деньги от маминой дачи. Три года тратил мои средства на чужую жизнь, а мне повторял: «Потерпи до весны». Восемнадцать лет я терпела. Четырнадцать — работала бесплатно.
Достаточно? Или надо было терпеть дальше?