— Десять тысяч, — Игорь разложил деньги на столешнице полукругом, будто собирался играть в карты. — На весь месяц. Должно хватить.
Я задержала взгляд на купюрах. Две бумажки по пять тысяч: одна помятая, затёртая по краям, другая почти новая. Эти деньги должны были закрыть еду, порошки и мыло, мои таблетки от давления, проезд и всё то, что обычно коротко называют «житьём».
— А если не уложусь? — тихо спросила я.
— Значит, начнёшь наконец считать, — он даже головы не повернул. Уже надевал куртку и шарил по карманам в поисках гаражных ключей. — Люди как-то живут и не ноют.
Первый раз он сказал это восемь лет назад: «Хватит деньги на ветер бросать». Тогда я купила себе зимние сапоги за четыре тысячи. За свои деньги, с собственной зарплаты. Игорь устроил мне настоящий допрос — почти на полтора часа. Почему новые? Чем старые плохи? Они же ещё не развалились. С того дня всё повторялось ежемесячно: он клал на стол определённую сумму, произносил пару фраз и уходил.
Я работала бухгалтером в управляющей компании и получала тридцать восемь тысяч в месяц. Не роскошь, конечно, но и не сущие копейки. Только распоряжалась этой зарплатой не я. Двадцать три тысячи каждый месяц уходили в банк — на его кредиты. Два кредита Игорь оформил на себя: один взял ради лодки, второй — на мотор к ней. А выплачивала почему-то я.
Получилось это, как и многое в нашей жизни, незаметно. Сначала он попросил прикрыть один платёж: мол, в следующем месяце всё верну. Не вернул. Потом попросил снова. Потом ещё. А позже просто перестал платить сам. Из банка начали звонить мне, потому что мой номер был указан как контактный. Я испугалась и внесла деньги. Потом ещё раз. И так тянулось девяносто шесть месяцев подряд.
В тот вечер Игорь пришёл из гаража с длинной коробкой. Упаковка была яркая, глянцевая, вся в иероглифах.
— Что принёс? — спросила я.
— Спиннинг, — он провёл ладонями по коробке так нежно, словно гладил живого кота. — Карбоновый. Японский. Тридцать восемь тысяч. Зато на годы вещь! Это вложение.
Тридцать восемь тысяч. Ровно моя зарплата за месяц. Вся, до копейки. А мне на жизнь — десять.
Я стояла у плиты и мешала суп из куриных шей. На окорочка в наш «месячный бюджет» я уже не замахивалась. Металлическая ложка царапала дно кастрюли, а в голове сами собой складывались цифры. Профессиональная болезнь бухгалтера: считаешь всегда — даже когда не хочешь.
Тридцать восемь — на спиннинг. Двадцать три — на кредит. Десять — мне. Зарплата Игоря — восемьдесят пять тысяч. Оставшиеся четырнадцать растворялись где-то между бензином для его внедорожника, пятничной баней с приятелями, ящиками пива и всей той отдельной, удобной жизнью, которую он себе устроил.
Моя же жизнь оценивалась в десять тысяч за месяц. Дешевле, чем одна катушка к его удочке.
Ночью сон ко мне не пришёл. Я лежала рядом и слушала его храп. Потом осторожно поднялась, босиком прошла на кухню и вытащила из дальнего ящика старую тетрадь — зелёную, в клетку, оставшуюся ещё со времён бухгалтерских курсов. На первой странице я вывела: «Январь 2026. Платёж по кредиту И. — 23 000 руб. Из моей з/п».
Я ничего тогда не планировала. Не принимала громких решений. Просто записала факт.
А утром впервые за девяносто шесть месяцев не отправила деньги в банк.
Приложение уже было открыто. Сумма стояла в строке перевода. Палец замер над кнопкой «Подтвердить». Я смотрела на экран секунд пятнадцать, не меньше. Потом закрыла приложение, сунула телефон в карман и вышла на работу.
Через три дня на его мобильный пришло сообщение. Игорь был в душе, телефон лежал на кухонном столе возле моей чашки. Экран вдруг загорелся: «Уважаемый клиент, по вашему кредитному договору зафиксирована задолженность…»
Я успела прочитать первые строки и отвернулась к окну. Он вышел из ванной мокрый, в одном полотенце, схватил телефон, быстро пробежал глазами текст. Лицо у него слегка перекосилось. Но он промолчал. Наверное, решил, что банк что-то перепутал.
Минуло ещё семь дней. Всё шло как обычно: завтраки, работа, ужины. Он покупал себе копчёную скумбрию по четыреста двадцать рублей за штуку. Я варила гречку с луком. Мы сидели за одним столом. Он аккуратно разделывал рыбу, снимал с неё золотистую шкурку, и запах заполнял всю кухню. В моей тарелке лежала гречка. Даже без масла — масло снова подорожало, а десять тысяч, как известно, не растягиваются до бесконечности.
Потом всё вспыхнуло из-за шампуня.
Я взяла шампунь за двести восемьдесят рублей. Самый обычный, аптечный. Не заграничный, не модный, без красивых обещаний на этикетке. Просто такой, после которого кожа головы не зудела и перхоть не сыпалась на плечи. Дешёвые варианты я уже пробовала — три разные марки. От каждого хотелось расчесать голову до крови.
Игорь обнаружил чек в пакете из «Магнита». Не в моём кошельке — именно в пакете. Он проверял мои покупки. Проверял все восемь лет.
— Двести восемьдесят рублей за шампунь? — он держал чек двумя пальцами, будто это была какая-то гадость. — Ты вообще соображаешь? За девяносто есть. В «Светофоре» целыми рядами стоят.
— От них у меня раздражение, — сказала я. — Я тебе уже объясняла.
— Ерунда всё это. Привыкнешь. Все со временем привыкают.