— Игорь, — произнесла я негромко, но за столом будто разом выключили звук. Все четверо застыли. — Раз ты решил вести расчёты на публику, давай уж посчитаем и мои цифры. Сколько за этот год ушло у тебя на рыболовные снасти?
Он перестал жевать. Вилка с куском мяса зависла перед ртом.
— Ты это сейчас к чему…
— Пятьдесят семь тысяч гривен. Удилище — пятнадцать двести. Катушка — десять восемьсот. Лески, воблеры, блёсны, крючки и прочая «мелочь» — ещё девять двести за год. И это без дороги. Девять выездов за сезон. Бензин, трасса, туда-сюда — плюс двадцать пять шестьсот.
Я произносила всё без крика. Почти служебным тоном. Так же, как на работе зачитывала расходы по статьям на утреннем совещании.
— В сумме — восемьдесят две тысячи четыреста гривен на увлечение за один год. А мне за тот же период ты дал сорок восемь тысяч. На продукты, таблетки, порошки, мыло, шампуни. Вообще на всё. На свои удочки ты потратил почти в два раза больше, чем на меня. И после этого транжирка — я?
На стол опустилась такая тишина, что слышно стало, как потрескивают угли.
Михаил очень медленно поставил стакан на столешницу. Алексей неловко кашлянул и почесал затылок. Евгений уставился на забор так пристально, словно только что обнаружил там что-то невероятное.
— Ты чего это при посторонних? — Игорь процедил слова сквозь зубы. Под кожей на скулах заходили желваки, твёрдые, как камни. — Совсем уже?
— А ты при посторонних меня транжиркой называешь. Это, значит, можно?
Он поднялся не сразу. Сначала отодвинул стул, ножка с сухим скрежетом прошла по плитке. Потом молча развернулся и ушёл в дом. Дверь за собой прикрыл тихо, плотно, без хлопка.
И именно это было самым страшным.
Если Игорь не хлопал дверями, значит, впереди начиналась тишина. Три дня. Неделя. Сколько он сам решит. Его любимое наказание — не разговаривать, будто тебя в доме больше нет.
Гости начали собираться минут через пятнадцать. Алексей пробормотал что-то похожее на «до свидания» и ушёл первым. Евгений коротко кивнул и тоже направился к калитке. Михаил задержался. Постоял у выхода, переминаясь с ноги на ногу, потом молча протянул мне ладонь.
Я пожала её.
Рука у него была тёплая, широкая, шершавая, крепкая.
Он не сказал ни слова. И слов тут не требовалось.
Я вернулась в беседку. Собрала тарелки, поставила их в таз, вынесла пакет с мусором. Вечер был мягкий, летний. Пахло остывающими углями и укропом с грядки. У соседей тихонько играло радио — какая-то спокойная мелодия без слов. Самый обычный вечер.
А внутри у меня стояла такая тишина, будто кто-то наконец выключил гул, который восемь лет не умолкал ни на минуту.
Я опустилась на лавку. Одна. Положила ладони на колени и почему-то ждала, что пальцы начнут дрожать. Но они не дрожали. Просто лежали спокойно. Сухие, уставшие руки бухгалтера. Руки, привыкшие держать ручку, проверять цифры и сводить суммы.
Вот они и свели.
Молчание растянулось на две недели.
Игорь ходил по квартире так, словно мы были соседями в коммуналке, случайно оказавшимися на одной кухне. Завтракал уже после того, как я уходила собираться на работу. Ужинать перебрался в гараж: поставил туда электрический чайник, притащил микроволновку и считал, видимо, что таким образом обозначил границу.
Разговоры превратились в записки на холодильнике. Их держал магнит с надписью «Лучшему рыбаку».
«Позвони в ЖЭК насчёт счётчика».
«Заканчивается стиральный порошок».
Я отвечала рядом, на таких же клочках бумаги:
«Позвонила. Будут в среду».
«Порошок — 135 грн. Из каких четырёх тысяч вычитать?»
Эту записку он скомкал и швырнул в мусорное ведро.
Порошок купил сам.
Впервые за восемь лет.
А я по вечерам открывала тетрадь и продолжала считать. Столбцы становились длиннее. Слева — его траты: большие суммы, широкий, тяжёлый столбец. Справа — мои расходы: мелкие числа, узкая ниточка, почти ручеёк. Два разных мира на одном развороте. Рядом, но не вместе.
Финальную сумму я вывела на последней странице. Обвела красной ручкой в двойную рамку.
За восемь лет по его кредитам с моего счёта ушло семьсот четыре тысячи гривен. Почти моя зарплата за четыре года. Деньги, которые растворились в его лодке, моторе и той самой купальной бочке, где он любил париться с друзьями.
А мне за эти же восемь лет он выдал триста восемьдесят четыре тысячи. Четыре тысячи, умноженные на девяносто шесть месяцев. На продукты, лекарства, бытовую химию, жизнь.
Получалось, что за него я заплатила почти вдвое больше, чем он дал мне на существование.
И тогда я сделала то, к чему подходила три месяца.
А может, все восемь лет.
Я перестала закрывать его кредиты.
Оба.
Совсем.
Открыла банковское приложение. На экране, как всегда, стояла привычная сумма — девять тысяч двести гривен. Палец завис над кнопкой. Несколько секунд я просто смотрела на неё.
Потом нажала «Отменить».
Удалить автоплатёж оказалось до смешного просто. Два касания — и всё. Я закрыла приложение и положила телефон экраном вниз.
Первую неделю не произошло ничего. На второй неделе ему пришло сообщение, но он удалил его, даже не прочитав. На третьей раздался звонок — Игорь сбросил, решив, что это очередная реклама. На четвёртой позвонили снова. Потом ещё раз. И ещё.
Тот самый звонок застал его в коридоре.
Я в это время стояла на кухне и чистила картошку. Нож снимал кожуру ровными длинными полосками. Между нами была стена, но каждое слово доносилось отчётливо.
— Да, слушаю. Какая задолженность? Двадцать одна тысяча шестьсот? Нет, это ошибка. Жена платит… То есть… Подождите…
Наступила длинная пауза.
Я услышала, как он медленно опустил руку с телефоном.
Потом он вошёл на кухню. Лицо у него было белым.