Не побледнел от ярости — в нём не было ни капли красного. Он стал совсем бесцветным, будто лист бумаги.
— Ты перестала платить? — спросил он почти без интонации. Голос был тихий, ровный.
— Да.
— И давно?
— Три месяца.
Игорь опустился на табурет. Сиденье жалобно протянуло скрип, словно и оно уже не выдерживало.
— Там же проценты пойдут. Штрафы, пени… Ты это понимаешь?
— Понимаю. Я всё-таки бухгалтер. Ноль целых одна десятая процента за каждый день просрочки от суммы долга.
Он смотрел на меня так, будто впервые видел. Не как на женщину, которая восемь лет без лишних слов закрывала его платежи. А как на совершенно чужого человека.
— Зачем ты это сделала? — наконец выдавил он.
Я выдвинула ящик кухонного стола, достала зелёную тетрадь и положила её перед ним.
— Посмотри.
Он открыл её не сразу. Потом начал перелистывать. Медленно, страницу за страницей. Даты, суммы, столбики цифр. Мой мелкий аккуратный почерк, ни одной кляксы, ни одной зачёркнутой строки. Тридцать лет работы с документами — рука у меня не дрожала.
— Последний лист открой.
Он перевернул тетрадь до конца. Там в рамку были обведены две цифры.
704 000.
384 000.
— Первая сумма — это то, что я за эти восемь лет заплатила за тебя, — сказала я. — Вторая — то, что ты дал мне на жизнь за тот же самый срок.
Игорь молчал. Потом снова стал листать назад, будто где-то должна была обнаружиться ошибка, которая всё объяснит. Но ошибки не было.
— Ты сказал мне: живи на четыре тысячи. И я жила. Варила бульон из куриных шеек. Сама подстригала волосы над раковиной. Колготки покупала раз в полгода. Одни и те же туфли носила четыре года подряд. А ты в это время брал спиннинги, катушки, заказывал себе баню-бочку за двадцать четыре тысячи, заливал в свой внедорожник бензина на шесть тысяч четыреста в месяц и при приятелях называл меня транжирой.
Между нами лежала зелёная тетрадка. Старая, потрёпанная, с загнутыми углами, исписанная от первой до последней страницы.
— Теперь будешь платить сам. За свои кредиты. За свои покупки. За свою жизнь. Как взрослый мужчина.
— Но долг же могут коллекторам отдать…
— Могут.
— Ольга, это же семья!
Я поправила очки. Не торопясь, привычным движением. Дужка чуть скользнула по переносице.
— В семье жене не выдают паёк. В семье не роются в её пакетах и не сверяют чеки. В семье не хвастаются друзьям, что жена обходится дёшево. И не покупают удочку за пятнадцать тысяч двести, когда жена считает, может ли позволить себе шампунь за сто двенадцать гривен.
Он поднялся и ушёл в гараж. До самой ночи в дом не вернулся.
Я положила тетрадь обратно в ящик и заперла его маленьким ключиком от старого маминого чемодана.
Потом села у окна. На улице быстро темнело. Под воротами гаража тянулась узкая полоска света. Игорь кому-то звонил. Наверное, матери. Или Алексею. Искал, у кого можно занять.
А я просто сидела и дышала. Медленно. Глубоко. Полной грудью. И вдруг поняла, что плечи сами собой опустились. Я ведь держала их напряжёнными восемь лет. Каждый день. Даже не замечала этого.
За окном стрекотали кузнечики. От земли тянуло дневным теплом, а ещё чем-то сладковатым, цветочным — у забора распустился жасмин. Я сидела одна в тихой кухне, и впервые за очень долгое время мне не хотелось ничего подсчитывать, записывать, доказывать. Хотелось только сидеть.
Минуло два месяца.
Игорь занял у моей мамы шестнадцать тысяч гривен и закрыл один просроченный платёж. Мне он об этом не сказал. Мама позвонила сама: «Ольга, Игорь заезжал, попросил до зарплаты. Я дала, он же не чужой». Я так сжала телефон, что побелели пальцы. Но ничего не ответила. С мамой мне ещё предстоял отдельный разговор. Позже.
Второй кредит он переоформил в банке. Растянул выплату ещё на пять лет. Ежемесячный платёж стал меньше — четыре тысячи восемьсот гривен. Теперь платит сам. Ровно в срок, без задержек. Видимо, звонки из отдела взыскания оказались убедительнее, чем мои восемь лет молчания.
Японский спиннинг так и стоит в гараже, в чехле, ни разу не использованный. На рыбалку за эти два месяца Игорь не выбрался ни разу. Бензин дорогой, а лишних денег теперь нет. Баню он оставил только два раза в месяц. Пиво стал брать по одной бутылке, а не целым ящиком.
Мы по-прежнему живём в одной квартире. Говорим редко и в основном по необходимости. Записки на холодильнике остались, только теперь считает и он. Вчера я увидела, как он в магазине выбирал между двумя буханками: белой за семнадцать гривен и серой за четырнадцать. Взял серую.
Не знаю, стало ли лучше. Тише — да, точно. Спокойнее — наверное. Но тепла между нами нет. И нормального разговора тоже нет. Он уверен, что это я его предала. А я думаю, что восемь лет предавал меня он — каждой купюрой, каждым проверенным чеком, каждым своим словом «транжира».
Ирина на работе сказала:
— Правильно, Ольга. Пусть сам почувствует, каково это — выбирать между хлебом за четырнадцать и за семнадцать.
Сестра Татьяна, когда узнала, только тяжело выдохнула:
— Ну ты, конечно, дала. Коллекторы — это уже край. Разве нельзя было сесть и поговорить по-человечески? Ты же семью рушишь.
А я не знаю. Честно — не знаю.